Этюд в снежных тонах. Рассказ

30 сентября 2019 - Лариса Тарасова

Приходит день, приходит час,

Приходит миг, приходит срок

И рвётся связь,

Кипит гранит, пылает лёд,

И лёгкий пух сбивает с ног,

Что за напасть.

И зацветает трын-трава,

И соловьём поёт сова,

И даже тоненькую нить

Не в состоянье разрубить

Стальной клинок…

Ю.Ким

 

 

1.

 

Украшенный сверкающей канителью и новогодней мишурой универсам был непривычно пуст в вечернее время. У касс стояла крошечная очередь из трех человек, отдыхали тележки в длинном ряду у входа, а по залам неторопливо прохаживались  с корзинками в руках несколько покупателей. «Хорошо, что я зашла в этот магазин, — подумала Лина, — везде – очереди, а тут – пусто». Когда выбирала фрукты, вспомнила, что надо взять вина к новогоднему столу, и прошла к винному ряду, с некоторых пор приучившая себя без смущения и внутренней скованности покупать хмельной продукт. За плечами она имела тридцать два года, без упреков и сожалений распавшийся студенческий брак, без нервотрепки и скандалов  состоявшийся развод, два высших образования и маленькую квартирку в старинном доме с башенками, доставшуюся ей после смерти тёти. Кроме красных дипломов, неудачного замужества и квартирки Лина была хозяйкой пышных белокурых волос, сдержанной белозубой улыбки и удивленно распахнутых голубых глаз, неизменно вводивших в заблуждение мужчин. Обманулся в свое время и муж, с извинительной гримасой признавшийся после развода, что хотел заполучить в жены одалиску, а все годы жил с научной фантастикой.

 

-  Это ты… обо мне? — удивилась она.

-  Ну, — и пояснил после паузы, — красота и ум в женщине с такими глазами – это научная фантастика, — закурил, постоял, глядя в сторону, и нехотя добавил, — будь счастлива, Лина. Ты оказалась мне не по зубам, и… прости меня.

Через год она вспомнила их прощание, усмехнулась и решила без хвастовства и самонадеянности, что нравится себе такой, какая есть. Да и зажила дальше умной красавицей с женственной фигуркой и чувственным телом, растревоженным «Камасутрой», которую в свое время преподал муж.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                      Лина прошла вдоль полок, огляделась и направилась к кассе. 

-  Девушка, а «Брюта» нет?

-  В том конце, — кассирша мотнула головой в сторону винных полок.

-  Я там уже смотрела, — Лина неуверенно глянула в сторону винной секции.

-  Смотрите лучше, — невозмутимо отреагировала кассирша, «пикая»  на считывающем устройстве.

-  Идемте, я покажу, — предложил грузный, одетый в камуфляж и рыбацкие бахилы мужчина из очереди. Он отставил в сторонку железный ящик и выжидательно глядел на нее, перехватив из одной руки в другую магазинную корзинку с двумя бутылками коньяка и пакетом зеленого винограда.

-  Да я там все, кажется, проверила, — Лина пожала плечами и направилась вслед за мужчиной в винный отдел.

—  Ваш «Брют», — мужчина снял с верхней полки бутылку сухого шампанского и подал ей.

-  Большое спасибо, — удивилась она и признательно улыбнулась.

 

Мужчина кивнул. У кассы произошла заминка, и очередь застряла. Лина не спешила, да и куда спешить? Дома – тишина. В школе тоже закончилась предновогодняя суета: классные газеты, елки, оценки за полугодие – всё, всё позади! Впереди – сладкая каникулярная передышка, когда блаженство накатывает уже с вечера, оно перетекает в утреннюю ленивую негу, и прекрасное время с утра до утра принадлежит тебе одной! И никто не посягнет на него. Иногда это «никто» тревожило. Но, проскучав день-другой и проведя в доме яростную генеральную уборку – проверенное средство от разных глупостей, она возвращалась к тишине, к высоким мыслям, к хорошей музыке и другими глазами смотрела на свое одиночество, к которому уже начинала привыкать.

 

Итак, впереди – каникулы! Лина с удовольствием вернулась к этой мысли. Прогноз погоды на первые дни января был замечательный: ветер и вьюги. Тему метелей обсуждали дети, учителя и родители, с надеждой допускавшие, что синоптики и на этот раз что-то там напутали. «Странно, — думала Лина, — никому не нравится метель. Это же прелесть, что такое! Идёшь, словно внутри белого кокона, а ветер вокруг тебя играет снегом. Ему весело, тебе – тоже. Нееет, я такую погоду люблю. Солнце, конечно, тоже хорошо, и задумчивый снег, но пурга – это особенное!»

Она обожала зиму, особенно февраль, когда вьюжно, а в морозные дни ослепительно ярко блестит снег на солнце, синеет небо, голубеют тени от деревьев. Тогда видишь, как смягчается зима во второй его половине, как закаты розовой дымкой румянят снег, задержавшийся на ветках. Она улыбнулась, предвкушая бесцельные прогулки: идти, не выбирая заранее маршрут, и просто глазеть на небо. «И скоро Новый Год», — Лина легко вздохнула и огляделась. У кассы обозначилось движение. Она рассчиталась за покупки и вышла из магазина.

 

Несколько дней назад зарядил тяжелый, липкий, снег. Он тут же таял под колесами машин, под ногами прохожих. С крыш капало, на шоссе и на тротуарах стремительно образовывались непроходимые лужи. Было слякотно и грязно. Хотелось скорее-скорее настоящей зимы, колючего снега, белизны и чистоты вокруг. Вчера к вечеру резко похолодало, на ночное небо высыпали звезды, утром засияло веселое солнце, и все дороги превратились в каток! Днем, конечно, эту ледяную погодную подлость кое-где дворники притрусили песочком, но все равно было довольно скользко. А Лина ради последнего учебного дня обула новые сапожки. В них-то она и приземлилась у двери магазина, где образовался приличных размеров ледяной горб-натоптыш. Яблоки и мандарины дружно раскатились в разные стороны, а у бутылки шампанского, выдерживающей несколько атмосфер давления, откололось дно.  Душистая жидкость вырвалась из стеклянного затвора, радостно пошипела, омыла ледяной горб, красивые сапожки и начисто смыла праздничное настроение!

 

Лина начала подниматься, ругая себя за каблуки, за шампанское, за этот магазин, в который никогда не заходила. Она с ужасом представила, как ее неуклюжие попытки подняться выглядят со стороны, и частицей сознания радовалась темноте и безлюдности, когда её, уже приподнявшуюся на четвереньки, сзади по этому самому месту несильно, но вполне чувствительно толкнула магазинная дверь. Некто, вышедший из магазина, перешагнул порог и на втором же шаге, потеряв равновесие, с грохотом шлепнулся почти рядом с нею.

Она попыталась отползти за дверь, к спасительной стене, но лишь испачкала руки да порвала колготки. Товарищем по несчастью оказался пожилой рыбак из очереди, а шум сорванного ветром с крыши металлического листа произвел его железный ящик, который при падении раскрылся, и оттуда что-то выпало. Мужчина, стоя на коленях, оглядывался, чертыхался и что-то бурчал себе под нос. В это время Лина нашла в себе силы подняться, опираясь о стену. Рыбак заметил её и тяжело выпрямился.

 

-  Вы – тоже? А у меня весь улов рассыпался, да тут ещё вода разлита, — и он вновь принялся высматривать под ногами при тусклом свете уличного фонаря.

-  Это мой «Брют».

— О! – мужчина сочувственно покачал головой, — хорошо же вы навернулись! Так мандарины и яблоки тоже ваши? Ушиблись? Ну, стойте, стойте, я сам все подберу. О! Рыбка моя нашлась, — он поднял за хвостик рыбёшку, — ага, вот еще одна. Было четыре, где-то тут они все…

 

Девушка обошла его, прихрамывая, придерживая у левой голой коленки дамскую сумочку.

—  Подождите минутку, сейчас я ваши фрукты подберу. Куда их сложить?

-  Оставьте, не надо, — отмахнулась она и осторожно сошла с двух ступенек на тротуар.

-  Не нашёл, — догнал её рыбак, — две рыбки  нашел, а две – нет. Я собрал всё-таки, что мог, — и он протянул на газетке пару яблок и несколько мандаринов. Лина не ответила. Мокрая коленка в порванных колготках начинала подмерзать, в голове гудело, до дома еще добираться и добираться!

-  Далеко вам? — спросил мужчина. Он неуклюже пытался обхватить руками железный ящик, у которого отходила крышка, — замок сломался, эх-х! Так куда вам?

-  К парку, — обреченно вздохнула Лина. Она тоскливо смотрела в сторону автобусной остановки и решала, как перебираться через проспект с малыми потерями: по шоссе не проскочишь, да каблуки. Значит, надо топать к переходу, а это еще полквартала. «И зачем я надела эти дурацкие сапоги!»

-  О, — приостановился рыбак, — это прилично. Я вас подвезу.

Она нерешительно глянула на него и ничего не ответила.

-  Вон моя машина на стоянке, — он махнул рукой в сторону, искоса оглядел женщину и добавил, — куда такой мокрой идти, еще и на каблуках. Да не бойтесь вы.

-  Я не боюсь.

-  Ну, и правильно. На маньяка я уж точно не тяну.

 

Они подошли к машине, и мужчина открыл перед ней дверцу. Она, чуть помешкав, уселась и здесь разглядела весь свой предновогодний ущерб: коленка на левой ноге кровоточила, колготки расползлись, низ нарядного платья и пальто выглядели ужасно.

—  Кстати, Томас Карлович, — представился рыбак и, кивнув, задержал взгляд на молодой женщине.

—  Линъянна, — нехотя назвалась Лина и отвернулась к окну.

—  Необычное имя, — заметил мужчина, с трудом  размещаясь между спинкой кресла и рулем. Потом вышел, снял пятнистую куртку, бросил ее на заднее сиденье, остался в пятнистом же, высоком комбинезоне и тогда уселся.

-  Это имя-отчество, — пояснила она, — Лина Яновна.

—  Ясно, — мужчина повернул ключ в замке зажигания, и автомобиль мягко тронулся с места.

                                        

Просиял новогодними гирляндами центр города, мелькнула наряженная ёлка внутри жилого квартала, и вскоре впереди замелькали разноцветные китайские фонарики парка.

-  Куда? — спросил, не поворачиваясь, мужчина.

-  Второй поворот, теперь направо и во двор, — она раскрыла сумочку, вынула оттуда всё промокательное: носовой платок, несколько бумажных салфеток, маленький рулончик туалетной бумаги, скомкала и стала оттирать мокрую юбку, рукав пальто.

-  А подъезд?

Лина показала рукой. Машина остановилась.

—  Спасибо, — прошептала она, оступилась, от боли ойкнула и захромала к подъезду, на ходу доставая ключи.

Ключей не было. Они всегда лежали в правом кармане пальто, но их там не оказалось! Она проверила левый карман, открыла сумочку и, похолодев, сообразила: ключи выпали у двери магазина! Лина растерянно оглянулась, автомобиль уже отъезжал, горели габаритные огни. «А вдруг я их в машине обронила у… этого,  толстого?» — подумала она. Загоревшийся лучик надежды заставил ее бежать, прихрамывая, вслед скрывающейся машине и отчаянно махать руками. Мужчина заметил, сдал назад, приоткрыл дверцу и спросил: «Что случилось?»

-  Я… ключи… в машине, может? Нет?

-  Ключи? Ваши?

Она кивнула, стараясь удержать слезы. Водитель нагнулся, пошарил рукой под сиденьем, осмотрел пол.

-  Вы их там, очевидно, обронили, у магазина. А запасные?

-  Они дома, — Лина безнадежно махнула рукой, отошла к лавочке у подъезда и присела, прикрывая полой голую коленку.

 

Двор был пуст. Окна светились тепло и уютно. У соседнего подъезда стоял Дед Мороз в синем длинном балахоне, с мешком, в кудрявой белой бороде и ожидал Снегурочку, выходившую из подъехавшей машины. «В подъезд я, положим, войду, — рассуждала она, — но где ночевать? У двери, на коврике?» За спиной раздался стук закрываемой дверцы,  подошел рыбак.

—  Ну, ладно, ладно, — произнес он успокаивающим тоном, — сейчас что-нибудь сообразим. Ключи мы там, у магазина, не найдем, темно, а я фонарь, как назло, забыл сегодня дома. Всегда возил с собой, а сегодня… Лучше скажите, куда вас доставить?

—  В школу, — тонким голоском, стараясь не всхлипнуть, — попросила она и добавила на выдохе, — пожалуйста.

—  А как же спать там?

—  Закроюсь в кабинете, стулья составлю, — уныло предположила Лина, — в учительской диван есть.

—  Нога болит?

Лина кивнула и рукавом пальто промокнула глаза.

—  Больше не к кому? Может, в больницу?

—  Нет, что вы! – испугалась Лина, вспомнив, что скоро Новый Год.

—  Ну, а к соседям? – мужчина кивнул на освещенные окна.

—  Я в этой квартире недавно живу. Здороваемся. Неудобно.                  

—  Даа, дела, — мужчина задумался, присел рядом на лавочку, — но не в школу же ехать в таком виде. Ясно. Едем ко мне.

 

Лина подняла голову и недоуменно посмотрела на мужчину.

-  Вам удобно это? — продолжал он.

-  Что?

—  Муж, например, не явится выяснять отношения? Поймите, я не для себя спрашиваю, я – что? Чтобы — вам… ну, в общем.

-  Не явится, — прошептала она.

—  Ну, тогда встаем и едем, — он отвел девушку к машине и усадил на заднее сиденье, — значит, вы – учительница?

Лина кивнула.

—  И что преподаете? – он выводил машину между домами и изредка посматривал на пассажирку в верхнее зеркальце.

-  Русскую литературу и язык, — тусклым голосом отозвалась она.

 

—  Вот что, Лина… Яновна, вы не волнуйтесь. Живем мы вдвоем с Мотей, она вам рада будет. Сейчас приедем, душ примете, чайку горячего, — он остановился у светофора и тяжело развернулся к Лине, оставив одну руку на руле, — я тоже сегодня так измерз, а словил четыре рыбки, да и то половину потерял, — отвернулся, следя за движением, и добавил, — переночуем, а завтра видно будет. Приставать не буду, не бойтесь и успокойтесь.

-  А Мотя, она вам кто?

—  Ууу, Мотя – это экстрасенс и главный поедатель улова. Вообще-то вначале она звалась Бегемотом, но неожиданно у нее появились котята, и она превратилась в Мотю. Для нее я сижу на льду и рыбку ловлю.

«Как волк», — с внезапной приязнью подумала Лина.

 

«Учительница, шампанское разбилось, ушиблась, испачкалась вся. Домой не попала, сидит-переживает, мужа нет. Пожалеть бы её, обогреть. Сжалась вся, боится ко мне ехать, да и понятно. Ничего, Мотя спасет положение и утешит. Сколько ей? После института только-только, губки пухленькие, будто и не целованные,  фигурка, — он мысленно усмехнулся, — эх, седина в бороду! Надо бы нежданную гостью чем-то порадовать, а у меня на ужин и нет ничего такого. У Моти – рыбка, да и то маловато. Лина Яновна, хм…»

— Приехали, — мужчина показал ей глазами на освещенное окно, — ждет, всегда тут сидит, меня встречает.

На подоконнике сидело живое существо, то ли собачка, то ли медвежонок, то ли кошка необычных размеров, по глазам только и можно было распознать, где у этого животного с густой темной шерстью голова. Но вот существо открыло маленький розовый ротик, и стало понятно, что оно – кошачьей породы.

— Увидааала. Да несу-несу, — неожиданно мягким голосом с усмешливо-нежными нотками проговорил рыбак и открыл перед Линой дверь подъезда.

— У вас свет горит, — настороженно заметила Лина.

— Мотя включила, — обронил он обыденным тоном, — она не то, чтобы темноты боится, нет, животное-то ночное, охотница. Она одна не любит оставаться. А со светом ей веселее, я и провел выключатель пониже. Входите, гостьей будете.

 

Прихожая была довольно просторная и почти пустая: зеркало в простой прямоугольной раме на одной из стен, вешалка для одежды за приоткрытой дверью и лосиные рога на круглом медальоне вверху под потолком – вот и все убранство передней комнаты. Хозяин помог Лине снять пальто, а рыбацкую амуницию и железный ящик упрятал во встроенный шкаф. Показалась кошка. Она двигалась степенно, высоко держа голову с крошечными ушками, почти  не видимыми в густой шерсти, и глядела на мир большими  голубыми глазами.                         

— Ну, вот, это и есть Мотя. Я ее покормлю, а вы давайте-ка в ванную, там и аптечка имеется. Так, — он окинул девушку взглядом, — могу предложить чистую футболку и рубашку. Платье ваше тоже изрядно пострадало.

— Да, спасибо, — она прошла в ванную комнату, задвинула крошечный шпингалет на двери и присела на край ванны. Платье не просто пострадало, оно было испорчено навсегда: подол порван, у шва висел лоскут в тетрадный лист, сбоку до талии красовалось грязное пятно в разводах  разного цвета.

— Лина Яновна, — в дверь постучали, — возьмите полотенце, тут рубашка еще, разберетесь. А я – в гараж, машину поставлю.

— Хорошо, — отозвалась Лина.

 

Она разделась и осмотрела себя. Кроме ссадин на левом колене, кровоточащих царапин на запястьях и сильно болезненной щиколотки, на бедре созревали два огромных синяка. Пятна наливались сине-черным цветом, на нежной коже смотрелись устрашающе и вызывали ужас! Кто-то рассказывал о трупных пятнах… «Всё! Ти-хо! – одернула начинавшуюся, было, панику Лина, -   Не умирают от такого, распустила она тут сопли! Всё!» Достала из аптечки вату, зеленку, йод, нашла пузырек  с перекисью водорода, все это составила в рядок и залезла под душ, направив первую струю теплой воды на лицо, чтобы смыть слезы.

«Па-а-ашли они куда подальше! Ну, упала, но не разбилась же, ничего при этом не сломала, поэтому все каникулы буду гулять! Что платье порвала, так пора о новом подумать. Новое! – Лина улыбнулась и тут же ойкнула: тугая струя воды попала на сбитую коленку, — и дяденька внимательный попался! Повезло. Что бы я без ключей делала? Пришлось бы назад в школу ехать в том виде. А если бы сторож в школе не открыл...» Она выключила воду, осторожно промокнула полотенцем «трупные» места и приступила к «раскраске», втягивая воздух сквозь сжатые зубы и тихонько подвывая.

 

-  Лина Яновна, — через дверь позвал вернувшийся хозяин.

-  Да.

-  Ушибы есть?

-  Д-д-да.

-  Синяки?

-  Ага.

— Значит, так: не вздумайте их смазывать, я принес свинцовую примочку и бодягу. Вам ясно?

— Да. — Лина еще раз осмотрела себя и усмехнулась через гримасу боли: «Боевой раскрас апача». Потом накинула футболку гулливерского размера, на нее – таких же размеров фланелевую рубашку в клетку и на  цыпочках вышла из ванной, прихрамывая.

— Так, про носки забыл, — проговорил Томас Карлович, прошел в другую комнату и оттуда крикнул, — осматривайтесь пока. Попробую найти вам поменьше, хотя вряд ли, — и через минуту вышел, протянув ей пару серых, в тонкую белую полоску носков, — меньше нет, тапочек – тоже.

-  Ничего, спасибо, — благодарно кивнула Лина.

— Ну, что, — он  без улыбки и строго поглядел на нежданную гостью, — бойцы вспоминают минувшие дни? Давай-ка, боец, будем раны считать да перевязывать. Бодягу я запарил, примочку купил готовую, все остальное – под рукой, — и на вспыхнувший взгляд девушки отстраняющее поднял руку, — садитесь-ка в кресло, и приступим.

Он быстро проверил ее щиколотки и ступни. Она вскрикнула и отдернула левую ногу.

— Ага, и так видно, вон как взбухла. Сюда – лед, потом – тугую повязку, сверху – носок. Дальше, ага, колено. А намазала-то, намазала, куда столько? Прямо индеец на тропе войны. Перекись? И зеленка? А йод-то зачем? Кожу посжигала только. Ладно, здесь все понятно. Идем дальше.

— Там синяки, — сказала Лина и глянула на него испуганными глазами.

— Большие? Черные?

— Да.

— Ну, посмотрим, — он сам поднял ей рубашку, футболку, обнажив бедро, — дааа, хорошо навернулся боец. Но – ничего страшного, бывает и хуже.

— Да? – «боец» с радостной надеждой взглянула на хозяина-неулыбу.

— Конечно, — хмыкнул он на её радость, поднялся и ушел на кухню. Там недолго гремел посудой. Вернувшись, сноровисто упаковал левую щиколотку Лины в лед и надел ей на ступню полиэтиленовый мешочек, — лед меняй, а к ушибам прикладывай вот эту кашу, это бодяга. Все поняла? Ну, я тоже – в душ. Потом что-нибудь сварганю на ужин, а то на данный момент сыта у нас одна Мотя. Что? – он погладил льнувшую к его ногам кошку, — мало тебе сегодня досталось рыбки?

— Извините, Томас Карлович, хлопоты вам…

— От-ставить, — резко произнес он и вышел.

 

Лина облегченно вздохнула и осмотрелась. Комната считалась, по-видимому, гостиной и выглядела полупустой, просторной и гулкой, как и прихожая. «Не домашняя какая-то», — мельком подумала Лина и сменила лед. Большое окно было закрыто шторами приятного серо-зеленого цвета простого покроя «полосой», никаких ламбрекенов, рюшек-оборочек. Закругленный диван и два кресла, обтянутые очень светлой кожей молочного цвета, стояли в разных концах комнаты. Посередине поместился круглый низкий стол с инкрустацией без салфетки, без привычной вазы, без журналов и без пылинки. «Чисто как, — про себя заметила Лина, — уже с прихожей это было видно, а в ванной комнате так вообще все сияло, можно помыться без опаски. Прибалт? Томас Карлович… прибалт, наверное, очень аккуратен. Даже странно, ведь такой толстый. И педант, скорее всего. Аккуратные мужчины бывают несносными педантами, где-то читала». Она сняла мешочек со щиколотки, ступня в этом месте занемела, растаявший лед пролился небольшой лужицей на пол. Кошка, сидевшая сторожем-копилкой у кресла и внимательно следившая за движениями Лининых рук, не спеша, подошла и стала слизывать с пола воду.

 

— Любишь талую водичку? — девушка вытянула мокрую ото льда руку, кошка подошла и стала облизывать ее шершавым язычком.

-  Познакомились? – хозяин появился в длинном махровом халате, с мокрыми седыми волосами, открывавшими высокий лоб с небольшими залысинами, — мы с вами сегодня без церемоний, Лина Яновна, уж так вышло, но все равно извините, — и скрылся в другой комнате.

Кошка, растеряв всю степенность и невозмутимость, побежала следом, дробно и прерывисто мявкая. Лина промокнула ступню и стала накладывать бинт, затягивая его как можно туже.

— Нет-нет, рановато, — хозяин появился в свободных трикотажных брюках хаки и в черной футболке с короткими рукавами, обтягивающей мощный мужской торс и не скрывающей сильные, мускулистые руки, — спешить не надо.

— А… лед закончился, — Лина с удивлением вдруг увидала перед собой словно другого человека. Он, казалось, стал выше ростом, стройнее. А такую выпуклую грудную клетку  тренированного тела никак не ожидала увидеть у… рыбака, к тому же пожилого! «Сколько ему? За пятьдесят, это точно, — рассуждала девушка, — пожалуй, и за шестьдесят, вон складки какие на лице». Он произвел на нее смешанное впечатление, и она присмотрелась к нему женским взглядом.

Выше среднего роста, осанистый. Лицо — обычное, на щеках — складки, квадратный подбородок, строгий взгляд. Лина смешалась, слегка растерялась, да так и не смогла разрешить недоумение: с такими глазами, статью, торсом и… рыбачит? Сидит над лункой и таскает мелкую рыбешку на прокорм кошке? Сегодня словил четыре штучки…

 

—  Дайте-ка, я сам, — он ловко и осторожно забинтовал щиколотку, — вот так. Теперь – носок, ногу держите кверху. На диван перебирайтесь, там вам удобнее будет. Хотя… вы посмотрите там, — он кивком показал в сторону двери, — где вам удобнее будет спать, в кабинете или в спальне. А я ужином займусь, и он скрылся за дверью кухни.

 

Лина поднялась, сделала шаг, другой,  и, прихрамывая, двинулась на разведку. «Без церемоний, так без церемоний!» Из гостиной и дальше шел коридор до высокого окна с лоджией. По обе стороны коридора были две двери, одна из которых оказалась приоткрытой, и девушка заглянула: деревянная кровать, застеленная чем-то однотонным, платяной шкаф, у окна — письменный стол и кресло. «Вот и ладно, — решила она, — здесь переночую. Дверь закрывается, комната непроходная, — Лина вошла и огляделась. В углу стояли лыжи, несколько пар, на полу лежали тяжелые гантели, — здесь! А гантели придвину к двери изнутри». Вышла из спальни, постояла в коридоре и уже хотела возвращаться в гостиную, да любопытство пересилило, и она переступила порог другой комнаты.

 

Вошла и даже улыбнулась: вот где жил этот странный человек! На диване лежал его халат, одну стену занимал стеллаж с книгами до потолка, к дивану сбоку был приставлен огромный, старинный стол с резными ногами и полукруглыми выдвижными ящиками. На столешнице, покрытой истертым зеленым сукном, вповалку лежали простые картонные коробки, папки, стопки чистой бумаги. В нижней половинке матрешки стояли очиненные карандаши, маркеры и ручки, на стене висела странная карта, не то политическая, не то астрономическая, утыканная иголками с цветными шариками и склеенная на сгибах скотчем. Слева от карты в застекленной настенной полке лежала офицерская фуражка с высокой тульей и золотым гербом на кокарде.

У дальней глухой стены расположилось самое интересное – закругленный в стороны пульт с кнопками и круглыми часами, встроенными в него. Над пультом на стене висела еще одна карта, тоже непонятная, перед пультом стоял вращающийся стул, на полу лежала медвежья шкура. «Ну, наконец-то! – подумала гостья, — хоть в одной комнате оказалось что-то под ногами. В этой комнате, конечно, интересно, но оставаться мне в ней на ночь неудобно». Она с опаской переступила по медведю, вышла из кабинета и вернулась в гостиную.

 

Из кухни показался Томас Карлович с кастрюлькой в руках.                                               

—  Садитесь-ка, поужинаем, — пригласил он, расставил на столе две тарелки и снял крышку, — пельмени.

Лина от всех переживаний, свалившихся на нее в этот злополучный вечер, о еде забыла. Но запахи из миски поднимались столь дразнящие, что она с удивлением вдруг обнаружила, что съела все.

—  Вкусно, — похвалила она.

—  Еще?

—  Нет, спасибо.

—  А я себе еще подложу.

—  Вы в пакете пельмени покупали?

   Он кивнул, не поднимая головы.

—  А как называются?

   Он молча пожал плечами.

Наступило молчание. На девушку внезапно накатила робость, она почувствовала себя провинившейся школьницей. «Конечно, — сокрушалась она, — пожилой, уставший человек хотел дома отдохнуть, а тут со мной возись». Ссадина на колене горела, царапины на запястьях тоже настроение не поднимали, не говоря уж о синяках, наступать больно, ключей нет!

—  Томас Карлович, — отважилась она нарушить затянувшееся молчание, — а если мы завтра там ключей не найдем? Тогда – что?

Мужчина доел пельмени, потянулся, было за добавкой, да раздумал. Собрал тарелки и унес их на кухню. Вернулся с чайными чашками, пачкой печенья и чайником, разлил чай и подвинул Лине печенье.

-  Томас Карлович?

   Он взглянул на нее с мимолетной улыбкой.

—  У меня поживете, — допил чай, налил себе ещё и коротко добавил, — да придумаем что-нибудь, — и после паузы спросил без улыбки, не глядя на девушку, — а предложенный вариант вам не подходит?

Она настороженно покачала головой. Они в молчании допили чай и разошлись.  

 

Лина устроилась в спальне. Кошка пришла за ней, заняла кресло и уходить не собиралась. Перед тем, как улечься, Лина придвинула к двери стул, на него с трудом подняла одну гантель и поставила крест-накрест у стула две пары лыж. Лежала и настороженно прислушивалась к звукам, доносившимся из-за двери. Странное недоумение нарастало, мешало заснуть. Болела нога. Она попыталась разложить мысли по полочкам, еще больше запуталась, разозлилась, повернулась на другой бок, удобнее уложила больную ногу и закрыла глаза. Вскоре в коридоре раздались неторопливые шаги, стукнула дверь кабинета, и все стихло.

«Странно, — рассуждала Лина, — я почти не боюсь. А зачем тогда — гантели и лыжи? Ну… на всякий случай. И никакой он не дяденька, тоже придумала, дяяяденька, а вон какой строгий, сильный и совсем, оказывается, не толстый. Телевизора нет, пол – голый, кругом – чистота, а музыку он слушает и человеческую речь? Или живет дома под мяуканье любимой кошки? Странно, офицер в отставке, книги, пульт какой-то, чистая бумага на столе… мемуары пишет? Жена, наверное, умерла. А строгость его и немногословность — это оттого, что рядом с ним нет женщины. Теперь уж и не женится, в такие-то годы».

 

Сквозь шторы пробилась лунная полоска, она прошла через кресло, легла на пол, дошла до шкафа, поиграла на нем в легкие блики. Болела нога. «Странно, — опять подумала девушка, — я ночую у одинокого мужчины, а у меня такое чувство, что все так и надо! Вот что странно-то, будто так и надо! — удивилась она, и уже по краю засыпающего сознания пробежала девчоночья мыслишка, заставившая ее сонно улыбнуться, — Натка ни за что не поверит!» Так с улыбкой и заснула.

 

 

                                                2.

 

Огромный кот с острыми ушками и круглыми голубыми глазами в морщинистых веках гигантскими прыжками гнался за стадом мышей. Распластавшись в воздухе, он перелетел через мерцающее серебром озерцо, сгруппировался, оттолкнулся от темно-зеленых верхушек леса графства Девон и помчался дальше — молча, неумолимо и жутко. Серое утро распласталось по лугам. А по сочным пастбищам, через меловые горы и темные холодные овраги ползло бескрайнее мышиное стадо. Оно двигалось сплошным шевелящимся пятном в каком-то одном, лишь ему, этому мерзкому пятну, понятном направлении. Лина вдруг с ужасом поняла, что это к ней оно направлялось, ползло и шевелилось, а кот никак не мог настигнуть его!

 

Мыши уже приблизились к дому. Вот они омерзительной серостью влились в дверь, перевалили через порог, пробежали по полу и начали взбираться по ножкам кровати. Они тянулись бесконечными шевелящимися ленточками, и Лина могла уже различить их черные, жадные носики, круглые, блестящие и противно мокрые. Мыши таращили на нее злобные, любопытные глазки, а их длинные хвостики стучали по полу, как проволока. Ужас липкой паутиной накрыл ее! Но, наконец, кот в гигантском прыжке изловчился, оттолкнулся от дубовой рощи графства  Девон и обрушился на кровать, на мышей и на нее! Он катался по кровати и давил, давил, давил этих отвратительных тварей!                                             

Лина вынырнула из чудовищной жути сна и очнулась. Она проснулась оттого, что кто-то живой трогал ее через одеяло, тяжело надавливая на тело. Инстиктивно, не отдавая себе отчета, она сбросила одеяло и вскочила. Резкая боль в щиколотке помогла проснуться. Девушка с надрывом вдохнула раз, другой, поняла, где она и что. Была ночь, в окно входил рассеянный свет уличного фонаря. Она, ойкая, допрыгала до двери, где-то тут находился выключатель, ага, вот он, и щелкнула кнопкой.

 

Яркий свет заставил ее зажмуриться, но она уже разглядела на кровати свернувшуюся в клубок кошку. Та одним глазом мирно подмигнула девушке и прикрылась лапкой, подобрав под себя хвост и заняв половину кровати. «Так это она по мне топталась! Господи, как страшно-то было!» Лина постаралась отдышаться, сердце до сих пор колотилось в горле, она несколько раз вдохнула-выдохнула и при свете забралась под одеяло. От пережитого страха ли, от боли ли в бедре и щиколотке Лина озябла и попробовала подползти под кошку, чтобы согреться. В это время раздался стук в дверь.

-  Лина, Лина Яновна!

-  Что? — она села в постели.

-  Вы кричали. Что случилось?

   Она промолчала.

-  Можно мне войти?

-  Дда.

Дверь стала отходить, но мешал стул с гантелями и лыжи, которые разъехались в разные стороны. В образовавшемся проеме показалось недоуменное лицо хозяина дома.

—  Что это? Баррикада? – он нажал сильнее, стул с гантелями отъехал, и дверь открылась. Томас Карлович перешагнул через лыжи и вошел в спальню сонный, взъерошенный и хмурый, —  что случилось?

—  Я сон видела, — она подняла на него потемневшие глаза, — и – вот, — она кивком показала на кошку.

—  Баррикада – от меня? – он неодобрительно покачал головой, поднял лыжи и поставил их за шкаф, — что с глазами?

—  Я не знаю, — глаза какие-то, о чем это он? Озноб бил все сильнее, и она произнесла сквозь сжатые зубы, — Т-т-томас Карлович, можно мне еще одно одеяло, очень холодно у вас. Ну, или шубу.

—  Таак, приехали, этого я и боялся, — он протянул руку к голове девушки, та отпрянула, — я лоб потрогаю. По-моему, у вас жар, Лина, которая Яновна. Так и есть, да еще какой, — он опустился в кресло и с силой потер лицо обеими руками, — сейчас я соображу.

—  Жар? А он пройдет? – вырвалось у Лины, и она поразилась глупости своего вопроса, — я хотела сказать…

-  Жар-то? А куда ж он денется. Как погоним его, и не догнать будет.

-  Хорошо бы до утра. Да даже, если и утром будет, то ничего страшного, я и на уроки с температурой ходила.

—  Угу, — раздумчиво покивал Томас Карлович и поднялся, — так. Лежать. Я за одеялом. Не вставать, — и уже от двери обернулся и показал глазами на кошку, — поэтому она к вам и пришла, лечить.

-  Серьезно?

-  Вполне, — и вышел.

 

«Мыши, — вспомнила Лина свой сон, — вот и заболела». Томас Карлович принес толстый джемпер и два верблюжьих одеяла, ими сверху укрыл девушку, оставив внутри кошку, и протянул ей таблетку.

—  Выпейте пока это.

—  Аспирин?

—  Почти.

—  А кошка?

—  Пусть там. Она теперь не выберется, пока вам лучше не станет, — и вышел из комнаты, не пытаясь разуверить.

Лина забралась под все одеяла с головой и вновь стала вспоминать сон. «Кот с острыми ушками, огромный, как гора, как же правильно-то? Надо будет в энциклопедию заглянуть, но не девонширский, точно не девонширский, просто графство Девон мне нравилось по описанию Голсуорси, а кот у них жил где-то в другом месте. Но где жил этот знаменитый кот? Чешир?» В ее затуманенном сознании сейчас решались вопросы: какие усилия нужно приложить, чтобы сотрясавший ее озноб не раскачивал кровать, и где жил тот английский кот с голубыми глазами, который спасал ее от мышей.

—  Лина, — позвал вернувшийся хозяин, — пейте.

  Она вылезла из-под одеял. Озноб продолжался такой, что ей пришлось  сжать руки в один кулак, а со спины будто кожу живьем сдирали.

—  У меня нет градусника, но сейчас приедет врач, и все узнаем, — Томас Карлович одной рукой придерживал ее голову, другой пытался напоить из стакана, но Лина не могла разжать зубы.

—  Зззачем врач? Какой… не надо!

—  Я открою, звонят. Это скорая, — и он вышел.

 

Только жуткая головная боль и спутанные мысли помешали ей спрятаться: она панически боялась врачей. Мелькнувшие размышления на тему «А не залезть ли под кровать?» прервал стук в дверь, и один за другим вошли трое: врач, фельдшер и молоденький медбрат. За ними на пороге остановился хозяин.

—  Рассказывайте, — предложил доктор, уселся в кресло,  и стал считать пульс.

—  Что?

—  Как дошли до жизни такой, — усмехнулся тот.

  Она подняла глаза на стоявшего в дверях Томаса Карловича и произнесла, изо всех сил стараясь не стучать зубами.

—  Я упала.

—  Уже обнадеживает. Будут подробности?

—  Я не нужен сейчас? — спросил Томас Карлович .

—  Мы теперь сами, — отпустил его доктор, и вся бригада занялась больной. В результате их дружных усилий ей всадили три укола в доступные участки тела, утром настоятельно порекомендовали прокатиться на всякий случай в травмпункт, дня два лежать, больше пить, принимать по рецепту, и все пройдет.

—  А температура от чего? – спросила Лина.                      

—  От всего. Освобождение надо?

—  Нет, спасибо, у меня каникулы, — и, еще не договорив,  внезапно заплакала.

Доктор, уже собиравшийся выходить, вполголоса что-то сказал фельдшерице, та согласно кивнула, достала еще одну ампулу, набрала содержимое в шприц и ввела больной.

—  Ну, вот, теперь порядок. Выздоравливайте.

—  Ага, — кивнула Лина сквозь громкие всхлипы.

   Под одеялом завозилась Мотя, высунула голову и снова улеглась.

 

  —  У вашей дочери вдобавок ко всему еще и стресс чисто женского характера, — с улыбкой пояснил доктор хозяину, прощаясь, — Новый Год, каникулы, а она умудрилась синяков да шишек нахватать. Она сейчас проспит несколько часов, не волнуйтесь, так надо, пусть успокоится. Всего хорошего и с наступающим Новым Годом.

 

.

                                                                                                        3.

 

Лина проснулась от того, что ей очень-очень жарко и очень хорошо. Кто-то мягко трогал щеку, будто кисточкой водил сверху вниз. Она улыбнулась и открыла глаза. Солнце играло в пятнашки на светлой полировке шкафа, а на ней лежала кошка и лапкой ласково трогала щеку.

—  Мооотя, — прошептала девушка.

   Кошка спрыгнула с кровати и вышла в открытую дверь. Тут же появился хозяин.

—  Ну, как?

—  Нормально, — прошептала она.

—  А почему шепотом?

—  Не знаю.

—  Голова?

— Не болит. По мне будто каток проехал, расплющил меня. Так хорошо.

—  Это бывает после сильного жара.

   Она кивнула, прикрыв глаза.

—  Я полежу еще. Только жарко.

—  Убрать одеяла?

   Она кивнула и опять провалилась в сон.

В следующий раз она проснулась от зверского голода и мучительных позывов в туалет. Была уже ночь или вечер. Горел фонарь на улице, из коридора в приоткрытую дверь лился слабый свет. Лина встала и попробовала наступить на больную ногу. Ничего, вполне терпимая боль. Она накинула рубашку и вышла в коридор. В кабинете было темно, дверь туда была приоткрыта. Свет горел на кухне. Она зашла в ванную, умылась, голова не кружилась, и Лина решительно заковыляла на кухню. У плиты стоял Томас Карлович.

—  Здравствуйте, — смутилась она, — я хотела…

—  Попартизанить? На кухне-то? Садись-ка, — он налил ей в чашку бульона и положил на тарелку два брусочка хлеба.

—  М-м, как вкусно, — она быстро проглотила все.

—  Еще?

—  Если можно.

—  Можно.

—  Спасибо большое, Томас Карлович. А сколько сейчас?

—  Скоро семь.

—  Ого! Я что, целый день проспала? Ничего себе!

—  Хм, — усмехнулся тот, — и ночь.

   Она задумалась, нахмурилась и уточнила:

—  Семь – это вечера?

—  Утра, голубушка, утра.

—  Как?! – ахнула Лина, — и я все это время спала?!

—  Как сурок, — улыбнулся мужчина и убрал со стола посуду.

—  Это что же получается? Сегодня — тридцать первое? Упала я двадцать девятого, в школе был последний рабочий день, у моего класса елка в тот день была, а тридцатого я спала. Новый Год сегодня ночью? – она испуганно глядела на мужчину, сидевшего по другую сторону стола, и вдруг вспомнила, — ой, а ключи!?

—  Ваши? — Томас Карлович положил перед ней связку ключей, — других там не было.

—  Мои. А когда вы?..

—  Да вчера утром еще.

—  Спасибо, Томас Карлович! Даже не знаю, как вас благодарить, я столько хлопот вам доставила!

—  Пустяки. Кстати, о хлопотах: вам еще сутки лежать велено, Лина Яновна.

—  Нет-нет, я домой.

—  Это на каблуках-то.

-  Забыла, — улыбнулась она. Внезапно замолчала, задумалась и засмотрелась в сереющее окно. Потом перевела взгляд на седого мужчину и проговорила в раздумье, — знаете, мне вдруг показалось, будто так давно все было…

—  Что?

—  Ну… жизнь, учеба, что-то еще. Странно, —  Лина помолчала, — вроде бы и не мое было, а жила там зачем-то. Вдруг заснула лет на сто… смотрю сверху и не то, чтобы удивляюсь, нет, — Лина отвела взгляд от окна и недоуменно взглянула на хозяина, — но – странно… Я не могу объяснить, Томас Карлович. А с вами такое случалось?

 

Он качнул отрицательно головой, по-прежнему глядя в засиреневевшее окно, и неожиданно спросил:

—  Сколько вам лет, Лина?

—  Тридцать два.

   Неслышно вошла кошка, подошла к гостье и потерлась о ее ногу.

—  Проверяет, — скупо улыбнулся Томас Карлович.

—  Да? А, знаете, я ее во сне видела. Не верите?

Он без улыбки и очень внимательно не то смотрел на нее, изучая, не то слушал.      

—  Во сне она была в образе того знаменитого кота, девонширского или честерширского, забыла.

-  Чеширского.

— Верно, чеширского, — обрадовалась она, — у него были такие же голубые глаза, как у вашей кисы, но острые ушки, и он был громадный! Кот гнался за мышами, а они ползли ко мне, это когда я кричала той ночью, — Лина старалась рассказывать легко и непринужденно: подумаешь, сон страшный приснился, эка невидаль, не девочка. Но глаза ее потемнели, уголки улыбающихся губ вздрагивали.

—  Догнал?

—  Кот? Да. Он упал на мою кровать, на мышей и стал их давить прямо на мне, кататься по одеялу и давить. Ужасно! Я испугалась и проснулась.

—  И что подумала?

—  Я испугалась, — повторила она, опустив глаза и не решаясь оскорбить его признанием того, что на самом деле подумала в первые секунды спросонья, — очень испугалась. Потом свет включила, а там – Мотя заняла половину кровати и одним глазом мне подмигивает. Я даже пробовала подлезть под нее, чтобы согреться, — проговорила она и неожиданно подумала: «Так бы сидела с ним рядом и смотрела в рассветное окно, сидела бы и смотрела, сидела бы и смотрела». И изумилась своему желанию.

—  Рассветает, — произнес он, не отводя взгляда от окна.

—  Ага.

 

Из маленького приемника лилась пронзительная утренняя мелодия. «Утренняя песнь петушка, — вспомнила Лина, — со мной что-то  происходит, что-то необычное и странное. Я хочу скорей домой, но я совершенно не хочу уходить отсюда, — она опустила глаза, чтобы ее умный и молчаливый собеседник не прочитал бы по ним эту крамольную (она так ее обозвала) мысль.

Мысль эта, действительно странная и вчера еще совершенно не возможная, заставила ее прислушаться к себе, — как жаль, что он пожилой! А впрочем… — что седой? Но ему очень идет седина, он по-мужски солиден и красив, молчит, бисер не мечет, не ловелас. Что в отцы мне годится? Так мне и самой уже за тридцать. Да что это я! Нельзя так думать! Но почему? Он – хороший, порядочный, и я ему доверяю. Тем более надо идти домой, — решила она, — тем более. Попрошу его довезти меня до дома, а уж до машины я и на каблуках как-нибудь доковыляю».

 

Флейта умолкла и через минуту зазвучала в другой композиции. Томас Карлович задержал взгляд на гостье и отвернулся к окну. Рассветало по-зимнему нехотя, медленно. Вскоре заголубеет в дымке снег, а пока мягкая сиреневая пелена повисла в воздухе и окрасила нежным шелком оконное стекло.

«Разговорилась, глазки повеселели. Тридцать два, значит. И муж уже был, обидел, вон бровки как держит. Красива, но не кукла и не куколка, умна – безусловно, неприступна и порядочна. С характером… тиха и удивительно женственна! Девочка, — он вздохнул, что-то ответил ей невпопад, — нелепо, смешно, но что делать? Зацепило и не отпускает, какое-то безрассудство, хоть и пытаюсь рассуждать. Такое чувство, что мне ее кто с небес подарил. Не умею я ухаживать, забыл, как это делается. Цветы надо подарить, скажу – с выздоровлением. Порядочна и неприступна – редкость по нашим временам. Свободна. А, может, друг есть, как теперь говорят. Да нет, нету, точно, глаза у нее грустные и одинокие, растерянные. Взял бы и на руках поносил, просто так. Нет, просто так не получится, и нечего себе врать, просто таак! Ишь ты! Не получится просто так. Значит, надо везти ее домой, чтобы ничего не испортить, она – не для роли подружки.

Нелепость! Знаю ее сутки. Отвезу домой. Точка. Останется – все испортим, я испорчу, — уточнил честно Томас Карлович и незаметно, искоса взглянул на нежданную гостью, боясь нарушить ее тихость. Вот она повела головой, засмотрелась на встающее за окном  утро, — хочу, чтобы осталась, пташка нежная.  Я для нее – кто? Мужлан, седой совсем, шестьдесят три… Отвезу! Зацвела моя трын-трава!»

 

—  Я могу вас отвезти на машине, а от подъезда уж как-нибудь и на руках донесу, — предложил хозяин.

—  Ой, правда? А, может, я и сама?

— Там видно будет. А теперь пора на раны полюбоваться, ведь над вами еще травмпункт висит, гипотетически, правда. — он проверил щиколотку, сменил повязку, потрогал колено, — я не врач, но, думаю, обошлось.

—  Ага, — обрадовалась Лина.

—  Тогда — так: я на часок отлучусь, а потом вас домой доставлю.

—  Большое спасибо, — признательно улыбнулась Лина.

   Он оделся и уже с порога предложил:

—  Там в кабинете книги есть, можете порыться, чтобы не скучать.

-  Спасибо, Томас Карлович. 

                                

                                          4.

 

«Так не бывает. Ты не юноша безусый, чтобы на вторые сутки и… ничуть не смешно. Нелепо – согласен, безрассудно – нет. Как же не безрассудно, если – нелепо? Что-то запутался я. Мне не до смеха, это точно.

                                       И зацветает трын-трава,

                                       И соловьем  поет сова…

Вот прицепилось!  Крутится с утра и крутится! Ну, правильно, я – та сова и есть, скоро соловьем засвищу. За-цве-ла моя трын-трава, эх!»

Томас Карлович набирал в плетеную корзину яблоки, бананы, мандарины, подержал ананас, не понравился, попросил другой. В кондитерском отделе выбрал шоколад, коробку конфет, пастилу, хотел взять торт, но понял, что — не к месту. Почему? Не мог объяснить, но знал точно, что торт – это лишнее. Вот шампанское следует добавить, она любит самое сухое, и он поставил в корзину бутылку «Брют». «Так, кажется, все. Нет, цветы забыл». Но пока стоял в очереди к кассе, понял, что цветы, как и торт, сегодня нельзя.  Он взял на кассе большой пакет, упрятал в него корзину с покупками и поставил в багажник машины. Неудержимая волна желания – осыпать, задарить, отдать – нарастала и превращалась в лавину. Он сел за руль и, нахмурившись, улыбнулся: «Весь мир, мир бы весь подарил ей и — себя!» Задумался – что же еще забыл? Вдруг вспомнил: Новый Год же! И поехал на елочный базар.

 

Сапог не застегнулся, не позволила повязка. Поэтому Томас Карлович подхватил свою гостью на руки, да и донес от подъезда до машины. Всю поездку они спокойно и дружно промолчали, время от времени посматривая один на другого в переднее зеркальце.

-  Сейчас в эту арку, — указала Лина, — и вооон к тому подъезду

-  А этаж?

-  Третий, — улыбнулась она.

-  Доставим, — ухарски махнул рукой Томас Карлович.

   Он донес Лину до подъезда и дальше с передышками – до квартиры.

—  Входите, Томас Карлович, то есть вносите, — рассмеялась девушка,- снимаю эти каблуки, и смогу ходить сама.

— Не снимай…те, — запыхавшимся голосом попросил Томас Карлович и, не торопясь, поставил ее на пол.

 

Лина выскользнула из его рук, скинула обувь и, прихрамывая, отошла к стене.

-  Отдохните, — пригласила она

— Пожалуй, — согласился он, снял куртку и прошел в комнату. Помолчал, внимательным взглядом окинул хозяйку, внезапно поднялся и быстро прошел к двери, — не запирайся, я сейчас вернусь.

 

Появился он через несколько минут, распахнул дверь и с трудом протиснул в комнату большую, разлапистую ель.

-  Ой, — обрадовалась она, — значит, все-таки Новый Год?

—  А это – к столу, — и он поставил пакет с корзиной на пол в прихожей.

-  А как же?.. Томас Карлович, может быть, вы?..

—  Спасибо. Я приду в одиннадцать, принесу подставку под елку, а потом нарядим.

-  Да, приходите.

-  Ну, я пошел, — он вопросительно взглянул на Лину.

-  Ага.

-  Угу, — и быстро ушел.

 

Елка заняла почти все свободное пространство, она стала не просто хозяйкой того крошечного мирка, в котором жила Лина, она  выглядела повелительницей, царицей времени, людей, вещей. Девушка осторожно тронула ее иголки, наклонилась, прикрыв глаза, глубоко втянула в себя хвойный дух и задержала в себе. «Это ты, спеленатая, лежала на заднем сиденье? Чуть-чуть лишь в окно выглядывала, а теперь, смотри-ка, как распушилась, полкомнаты заняла. Но я рада тебе, красавица из леса, очень рада, и тому человеку – тоже».

 

С десяти часов вечера Лина не отходила от окна, из него был виден подъезд, освещенный двумя газонными подсветками, и проезжая часть за газоном. «Никого…». Душевное смятение, утром затлевшее крохотным дымком, к вечеру полыхнуло хорошим костром. Она даже и не пыталась разбираться в себе, а просто весь день ломала голову над тем, какое платье надеть на вечер. Опухшая щиколотка позволяла перемещаться в пределах комнаты, но к вечеру разнылась не на шутку, и Лина заставила себя прилечь, заодно и подумать о том, о сем.

Прилечь получилось, задуматься – нет. Мысли прыгали, разбегались в стороны, ни одну ей не удалось остановить и привязать к своему волнению. Не помогло и любимое вечернее платье ампир, темно-зеленое, с кружевной кокеткой и скромным декольте. Лина подошла к окну. Вот подъехало такси, не он. Минут через десять появилась еще одна машина, не он. Часы показывали уже без пяти одиннадцать, — никого! И тут раздался звонок. Лина кинулась открывать, забыв о ноге, захромала медленнее и все равно наступила на подол длинного платья, рассчитанного на каблуки, чуть не упала, с трудом доковыляла до двери и открыла.

 

— Томас Карлович! А как вы прошли, что я вас не заметила? Я вас из окна высматривала, высматривала! Никаких машин…

—  Машина – на стоянке.

—  Проходите.

Гость разделся, остался в элегантном темно-сером блейзере, белой сорочке и галстуке. Из внутреннего кармана куртки достал маленький походный топорик, умело обрубил нижний конец ели, вставил его в железную подставку, проверил по высоте и на устойчивость.

— Можно наряжать.

Лина отыскала коробку с елочными украшениями, в ней лежали семь больших шаров с фосфорным рисунком и три упаковки с дождем. Ими и нарядили елку.

 

— Пахнет как!

— Отогрелась, — Томас Карлович пытался оттереть салфеткой пальцы от прилипшей смолы, — если бы у вас, Лина, не болела нога, я бы пригласил вас на реку встречать Новый Год.

— На реку? – почему-то нисколько не удивилась Лина, — в тишину, да?

— В тишину. Только ее надо научиться слушать, — он без улыбки взглянул на Лину, — мне кажется, вы бы смогли.

— Я люблю тишину, — отозвалась она.

— Вот там-то, на большом заснеженном пространстве, да под ночным небом мы бы с вами и поймали эту секундную веху в следующий год, в другой отрезок времени, — вздохнул он, — она бы прозвенела даже. Поправляйтесь-ка скорее.

— Ладно, — улыбнулась Лина.

— Знаете, — произнес он грустным голосом, — давно я не встречал Новый Год с прекрасной женщиной, — и, помолчав, добавил, — Лина, я, наверное, не скажу ничего нового, во всяком случае, для вас, но не сказать не могу. Вы прекрасны так, что красивее женщины просто представить невозможно, — он развел руками.

— Спасибо, — пробормотала Лина.

— Что-то про прелесть было у Пушкина, про чистейшую прелесть.

— Это он о своей жене сказал, — покачала головой Лина.

— И — о вас. Просто вас тогда еще на свете не было.

 

Негромко и смирно проводили они старый год, выпив по глотку мартини, а в двенадцать встретили Новый. Звякнули настороженно бокалы, за окном отгремели петарды, расцветив ночное зимнее небо калейдоскопом звезд, и воцарилась безмятежность. По-другому Лина не могла назвать то, что происходило сейчас с ней. Не трепетало сердце, не пылало внутри, а из дальних, неизвестных уголков ее естества поднялось и затопило до глаз нечто, которое она смогла назвать только так: безмятежность. Ей было настолько хорошо, как если бы она непостижимым образом попала в  эзотерию Рериха с горным озером и облаками.

—  Пойду я, отдыхайте, Лина.

— Я приду к вам, Томас Карлович, принесу ваши вещи. Постираю и принесу, как только смогу ходить по улице.

—  Не беспокойтесь. Вы просто приходите. Для меня это будет праздник, — он наклонился и поцеловал ей руку, — спасибо за добрый вечер, Лина, которая Яновна, и с Новым Годом.

—  С Новым Годом, Томас Карлович. Желаю вам поймать в новом году вооот такую рыбу!                   

                                                 

                                              5.

 

Январь подходил к концу. Отвеселились ряженые на святках, шалой гурьбой шатавшиеся от дома к дому и засыпавшие их рисом, пшеницей и гречей. Отлютовали крещенские морозы, подарившие романтикам и закаленным влюбленным ночное, звонкое, звездное небо и поющий снег под ногами. После Крещенья морозы отступили. Небо затянуло, внезапно потеплело, и пошел снег. Он то сыпал сахарным песочком, то падал медленно и сонно сплошной ватной пеленой, то летел пышными сухими хлопьями и играл искристыми снежинками, мерцал в солнечные дни снежной пылью в ядреном, пощипывающем нос, воздухе. Январь!

 

Лина так и не появилась. Томас Карлович безвылазно весь месяц провел дома. Он почти не выходил, в магазин выбегал по необходимости и только поздно вечером, когда она прийти не могла. Он знал точно, что в это время Лина ни за что не придет. И ни разу не съездил на рыбалку. Наступило двадцать девятое января. Почему именно в этот день, но двадцать девятого января ожидание дошло до критической точки. «Все понятно. Разобралась моя славная девочка, тихоня ласковая, разобралась в себе и врать не хочет. Вот и притихла. Заметила умненькой головкой своей мое нежное отношение, заметила. И никого не хочет обманывать, ни себя, ни меня».

И уехал на реку.

 

Впервые за месяц вышел на лед не потому, что Моте рыбки свеженькой захотелось, нет. Он понял: Лина не придет. Она не придет, не позвонит, не скажет: «С Новым Годом, Томас Карлович», не засияет мягкой улыбкой. Удивительная, чудесная у нее улыбка! Она зарождалась где-то глубоко внутри, почти незаметно выглядывала из глаз, терялась, появлялась вновь, заполняла их. И глаза ее, широко распахнутые, начинали светиться лунной голубоватостью, раскрывались еще больше, и на лицо выходила улыбка: двумя румяными яблочками поднимались щеки, разжимались пухлые розовые губы и из-за них показывались сахарные, блестящие… «Ммм, — замотал головой мужчина, — такую сладкую женщину оставил, дууррак!» — подумал Томас Карлович о ее муже.   

День выдался пасмурным, с утра сыпал мелкий снежок. На белом заснеженном поле реки черными неподвижными точками сидели рыбаки. Томас Карлович определил машину на стоянку и спустился к реке. Старые лунки за месяц его вынужденного домашнего сиденья потерялись, и он ледобуром провертел новые. Лед потолстел вдвое, впрочем, после Крещения – это обычное дело. Он приладил удочки и вздохнул.

 

«Не пришла, — мысль эта болью отдавалась в голове, искала объяснения и не находила, — она должна была прийти хотя бы затем, чтобы отдать мою рубашку. Не верит в мою сдержанность? Тут что-то другое. Да что же это такое! Не мужчина я, что ли! Я ведь могу и сам к ней съездить! Конечно! Мол, ждал-ждал, не идете, вот пришел с Новым Годом поздравить. Да, и цветы! Сегодня они будут к месту, без цветов сегодня нельзя. Сам и поеду, — Томас Карлович расправил плечи, потянулся, подвигался и нахмурился, чтобы прогнать с лица невольную улыбку, — вот, скажут, стоит мужик и сам с собой лыбится! Но улыбка наползала, поднимала нахмуренные брови, раздвигала сжатые зубы, и он дал ей волю.

Вскинул кверху руки, подставил их под падающий снег, облегченно и глубоко вдохнул свежий небесный аромат и с удивлением подумал: «Почему такая простая, понятная и очевидная мысль пришла в голову лишь сегодня?! Просидел целый месяц дома, как самый последний дурак! Ну, и дурак, вот дурак-то!» Он собрал улов, неплохой по зимнему времени: пять окуньков, пара подлещиков, два щуренка, и уже не хмурился, не пытался прогнать с лица улыбку: «Пусть ее! А! Могу же я глупо и беспричинно поулыбаться, мое лицо!»

 

— Ка-а-ы-ыч!

Из-за завесы снега к нему с середины реки шагал Феликс, сосед по дому, сосед по гаражу и обычно – сосед по рыбалке. Но Томас Карлович сегодня припозднился, и они оказались в разных местах, да еще этот снег, не разглядишь за ним. Феликс имел за плечами пятьдесят лет по-всякому прожитой жизни и золотые руки механика, благодаря которым уже далеко не новый мерс Томаса Карловича бегал, как юноша, по выражению того же Феликса, и шепотом набирал до двухсот километров, а то и больше, когда хозяину приходила блажь полихачить и прокатиться с ветерком. Феликс не проговаривал букву «р», и у него получалось «Каыч» вместо «Карлыч».

— Привет, — подошел он, запыхавшись, на ходу отряхивая снег с шапки, — кричу тебе, кричу.

— Здоров, — протянул руку Томас Карлович, — с Новым Годом.

— Ага, и тебя. О! Улыбается!  Ты — чего?

— Что? – не понял Томас Карлович.

— Да улыбаешься. Впервые вижу, — он пересчитал глазами пойманную рыбу, — о, неплохо. Давно тут? А у меня там – тишина, спит рыбка. Ты уходишь, что ли?

— Ну.

— Слушай, Каыч, а можно мне на твоих лунках остаться? А? Ну, никакого клева там!

— Конечно, какой разговор. Все, пошел я. Давай, — и он зашагал к машине.

— Стой-ка, — крикнул ему вслед Феликс, — совсем забыл. Тут тебя женщина искала.

— Какая женщина? – остановился Томас Карлович.

— Молодая, красивая, — со значением качнул тот головой, — но испуганная. В тулупчике таком, ну, не знаю там, в шапочке.

— В тулупчике?

— Ну. Спрашивала, не видал ли я тебя.

— Меня?

— Ты чего?

— Давно?

— Ну-у, недели уж две, как. Да, в середине января еще. А кто это, Каыч? Слышь? – Крикнул он вслед соседу, чуть не бегом припустившему к берегу.

 

«Никогда себе не прощу, никогда! Чурбан стоеросовый! Дубина! Никогда! Искала меня, ножками своими нежными по снегу ходила, бедная! Она же дом-то не запомнила. Конечно. Привез я ее затемно, адреса не знает, телефон даже не догадался ей записать, дуубина! По реке ходила, испугалась, одни же мужики тут рыбачат. А неудобно-то ей как было от одного к другому ходить да выспрашивать! Ууу, — замотал он головой, — да под ногами – река, а женщины боятся. Это пока она до Феликса дошла, а он всегда забирается куда подальше. Нет, чтобы у берега сидеть, так нет, заберется, как… заберется, как… — и он засмеялся от сумасшедшей, накрывшей его с головой радости! И чуть не заплакал от жалости, — птичка моя замерзшая, ножками своими ходила, испуганная, бедная! Никогда себе не прощу!»

На проспекте скопилась длинная пробка. «Минут на пять-семь, — прикинул Томас Карлович, — ничего, вот теперь, теперь!..» И он запел громко, с удовольствием, старательно выводя ноты, приятным глубоким баритоном:

 

                                       И зацветает трын-трава,

                                       И соловьем поет сова,

                                       И даже тоненькую нить

                                       М-м-м — …разрубить

                                       Стальной клинок!

                                       Нелепо, смешно, безрассудно,

                                       М-м-м-м… волшебно…

Он пел и старался не думать о том, как выглядит со стороны: седой суровый мужчина, разливается соловьем про трын-траву. «Эх, за-цве-ла моя черешня!»

Пробка рассосалась, и он поехал в цветочный магазин.

 

День клонился к вечеру. Солнце скрылось за пеленой густого снега, а он все падал, и падал, и падал, и, когда Томас Карлович подъехал к своему дому – переодеться и умыться, — превратился в настоящий заряд, так что на расстоянии нескольких метров с трудом можно было различить силуэт человека. Томас Карлович глянул на заднее сиденье, проверил, не упал ли букет белых лилий. Не удержался, взял цветы в руки, приласкал их взглядом и положил обратно. Машину он оставил у подъезда, ненадолго же, но на всякий случай посмотрел вдоль дома: не загораживает ли проезд.

И в это время обратил внимание на женщину. Она неуверенно прошла к соседнему подъезду, остановилась, вглядываясь в окна, постояла, нерешительно двинулась, было, дальше, но  вновь остановилась. «Заблудилась, наверное», — решил Томас Карлович и задержался у машины. Сквозь белую марлю падающего снега силуэт ее виделся расплывчатым, но изящным и стильным: в длинной до пят юбке, в тулупчике, отороченном мехом, в круглой шапочке. Она прошла к лавочке у соседнего подъезда  и устало опустилась на нее. Непроизвольный жест, движение плеч, безвольно брошенные на колени руки, а, может, поворот головы или поза показались ему странно знакомыми. Он нахмурился, присмотрелся, изменился в лице и, не веря себе, устремился к ней.

 

-  Лина!

Она подняла на него вымученный взгляд потемневших глаз и негромко пожаловалась, как прошелестела:

-  Я устала.

-  Лина. Лина. Лина, — растерянно повторял Томас Карлович. Потом помог ей подняться, взял за руку и повел за собой, — пойдем.

Она послушно шла за ним. Светлые пряди выбились из-под шапочки, тулупчик и подол длинной юбки были в снегу. Он пропустил ее вперед, помог снять тулупчик, отряхнул его от снега, да так и ходил по комнате с ним в обнимку. И больше всего на свете боялся прикоснуться к девушке.

-  Можно мне побыть у вас немного? – спросила она без улыбки.

-  Можно много и… всегда.

Она прошла к дивану, присела и, не глядя на него, прошелестела.

-  Я устала.

-  Приляг, приляг, — он подложил ей под голову диванную подушку. В это время в дверь позвонили, — я сейчас.

— Томас Карлович, — за дверью стояла Зоя Аркадьевна из квартиры напротив, — извините меня, пожалуйста, но ваша машина там стоит, а мне привезли…

-  Сию минуту уберу.

Он вернулся в гостиную. Лина выжидательно глядела на него.

-  Лина, никуда не уходи, прошу. Я только машину отгоню, ладно? Не уйдешь? Я – скоро. Пожалуйста, Лина. Не уйдешь?

Она молча покачала головой.

-  Давай я тебе сапожки сниму, и ложись.

 

Девушка кивнула. Томас Карлович с трудом опустился на корточки перед диваном – мешали толстые рыбацкие штаны, — расстегнул «молнии» на ее сапожках, осторожно стянул их. Пахнуло женским теплом, и он, не в силах удержаться, прижал ее ноги к лицу, подержал так, закрыв глаза, глубоко вдохнул-выдохнул, медленно выпустил их и, не взглянув на Лину, унес сапожки в прихожую. Там, подумав, спрятал их во встроенный шкаф, где хранил рыбацкое снаряжение и всякое-другое. Постоял, сильно провел ладонями по лицу вверх-вниз, помотал головой, возвратился в гостиную и укрыл лежавшую девушку своей курткой.

-  Через десять минут я буду дома.

Лина кивнула и закрыла глаза.

 

Спустя двенадцать минут он открыл дверь и на цыпочках прошел в комнату. Лина спала. Уголки ее губ опустились, она вздохнула сквозь сон раз, другой, брови легли домиком, придав лицу страдальческое выражение. «Спит себе тихонько, и мы вдвоем. Не убежала, не потерялась в этой снежной круговерти и нелепице. Искала меня, бедная». Постоял над ней, не шелохнувшись, задерживая дыхание, потом вышел и прикрыл дверь в гостиную. С улыбкой, поселившейся на лице, разделся, стараясь не стукнуть, не брякнуть, принял душ, побрился.

 

Лина спала. Он прошел в кабинет, переоделся, растер несколько капель одеколона в ладонях и приложил к лицу. Вспомнил о цветах, стал искать вазу, не нашел, поставил лилии в прозрачный кувшин и задумался: куда лучше их поставить? На стол? Нет, лучше – на пол, чтобы проснулась и сразу же увидела. Нет, не то, — на стол. Он вспомнил, как впервые наклонился над ней, спящей, когда она была еще чужой, почти чужой и уже не чужой. Той ночью он несколько раз подходил к ней, прислушивался, трогал рукой лоб, а всю вторую ночь провел возле нее в кресле, там же и подремал, да всхрапнул, испугался, что разбудит, и не спал до утра. Той ночью около спящей доверчиво девушки  его пронзила простая и строгая ясность: во мне еще столько неизрасходованной нежности, я могу дать столько любви и заботы, и я еще могу создать семью! «Нашлась, нашлась, нашлась!» — ликование распирало. Ему хотелось крикнуть, топнуть, запеть, но он поднял руку и только подержал ладонь над лицом спящей.

 

Лина спала. Она лежала на спине, вытянув ноги и сложив их одна на другую, сложив руки на груди крестом. Широкая длинная юбка свесилась до пола, и на уголке ее прикорнула кошка. «Так бывает? Это вот так и бывает? — удивленно думал немолодой мужчина, — спит женщина любимая моя. И откуда она вдруг появилась? Жила себе, жила где-то в другом мире, среди не знакомых мне людей, смеялась, любила, женщиной была чужой. А я? И я жил сам по себе, одинокий волк с кошкой, с рыбалкой, со строгим и нелегким военным прошлым, от которого остались мне высокий чин и честно заслуженные награды. Ни за одну из них не стыдно, ни за одну! За жизнь-то — тоже, кажется, можно не краснеть. Но одиночество — удел мой, и привык я уже, — он потянулся к дивану, — нет, показалось, спит. Спит радость тихая. Из какой безграничности взялась? Подарком пала мне в руки, и я, словно юноша, чуть не плачу от нежности, все готов отдать, лишь бы она осталась со мной навсегда! Так бывает? Тишина и покой. Я люблю, и я хочу её так, как тысяча юношей не жаждала обладать первой девушкой своей, но боюсь к ней притронуться. Да что же это такое! Спит себе и спит! Как я ее буду любить! Неужели же так бывает!? – и вдруг испугался, что проснется она и уйдет из его жизни, потеряется, растворится за этой снежной кисеёй, — но она же сама пришла ко мне!»

 

Лина потянулась, глубоко-глубоко вдохнула и… тоненько чихнула. Улыбнулась, не открывая глаз, потерла ладошкой нос, еще раз вдохнула, сильно потянулась и открыла глаза. Не меняя позы, она нашла взглядом хозяина и голосом, еще не звучным, полусонно проговорила.

— Мне у вас так сладко спится. Это, наверное, Мотя на меня так действует. И вы улыбаетесь.

Он глядел на нее, молчал и улыбался. Лина повернула голову и заметила цветы на столе, задержала взгляд.

— Лилии. Спасибо.

— Я пока не знаю, какие цветы тебе нравятся. Подумал – эти.

— Я люблю лилии, белые и желтые, желтые – больше, — она села, подобрала под себя ноги, поправила руками волосы, — а еще я люблю ирисы и дельфиниум, — и без паузы прибавила, — здравствуйте, Томас Карлович. С Новым Годом!

— С Новым Годом, Лина! С Новым Годом, потерявшаяся радость моя! – он шагнул к ней с широкой, совершенно изменившей его лицо улыбкой, наклонился и поцеловал её руку.

— Это вы потерялись, Томас Карлович, — с улыбкой возразила Лина,  не забирая свою руку, — и адреса не оставили.

— Никогда себе этого не прощу, — он присел рядом с ней на диван и опять поцеловал руку, — не додумался я, прости меня, Лина.

— Я искала вас с пятого января, — укоризненно добавила она и взяла свою руку, — я даже фамилии вашей не знала, чтобы найти по справочной.

— Пельш, Томас Пельш.

— Вы?

Он кивнул и усмехнулся.

— А я – Месяц, Лина Месяц.

— Тогда знакомы будем, Лина Яновна Месяц, — он взял ее руку, вновь поцеловал и прижал к своей груди.

— Будем, — согласно кивнула Лина, — Томас Карлович Пельш. Это немецкая фамилия?

— Почти. Я – прибалтийский немец.

— А я – белоруска. Вот теперь вы не потеряетесь.

— Ли-на, — он помотал по-лошадиному головой, — я весь январь ждал тебя, каждый день, каждый час! Не додумался я, что ты дом не запомнила. Прости меня, пожалуйста! Вот голова садовая! Мне сейчас столько нужно времени, чтобы искупить мое непростительное разгильдяйство!

— Я каждый день ходила и искала окно с кошкой. Только дома здесь все одинаковые. А потом  пошла на реку к рыбакам, ходила, спрашивала. А один мне сказал, что с прошлого года вас не видел.

 

Томас Карлович слушал ее и улыбался. «Нашлась! Это я виноват! Вот она здесь, рядом, что-то говорит, щечки разрумянились со сна, глаза огромные, зовут? Меня зовут? Искала, ножки исходила с пятого числа! А я и не знал. Ни за что не отпущу и не отдам никому!»

— Я по реке шла и очень боялась провалиться, — пожаловалась она.

— Прости меня.

— Мы упали у магазина, и поэтому познакомились.

— Да я тот ледяной горб готов, не знаю… я его…

— Я все окна обошла, я кошку в окне искала. И — потом, у меня же рубашка ваша осталась.

— Поэтому и…

— Томас Карлович! – обиженно  оборвала его девушка и встала. Он поднялся, двумя руками обнял её за голову, наклонился, — не поэтому, — строго проговорила она.

— Я поцелую тебя, радость моя.

— Я так искала, так искала, — шептала она, чувствуя, как под ногами поплыл пол, и она уже не в состоянии будет отстраниться от этого большого, теплого, уютного тела, не сможет больше жить без этого умного, молчаливого, все понимающего человека, — так искала!

— Не отдам тебя никому, не отпущу тебя.

— Не отпускай, не отдавай…

— Родная девочка моя! Я тот ледяной горб готов!.. Я не знаю… я там розы посажу!

— Я кошку… искала в окне.

— Я...

— И я, — договорила она быстрым шепотом, громко, со всхлипом вздохнув, — и я. Возьми меня в жёны, Томас.

 

*

 

Весь январь земля была в снежном плену, но двадцать девятого к ночи похолодало, небо очистилось, и зимняя ночь рассыпала серебро. Ночное снежное пространство искрилось загадочно и тревожно, оно волновало и звало в тайное, в неизведанное, в ту темь на конце, где сливалось с фиолетовым небом. Там сверкали прекрасные звезды, и рогатенький, сияющий молодостью месячишко напропалую с ними заигрывал. Звезды мерцали, перемигивались меж собой, пересмеивались: зеленый, мол, безусый, а туда же! Месяц терпел, терпел, обиделся да и пошел в окна заглядывать.

За одним из них родилось счастье.

 

Рейтинг: +2 Голосов: 2 66 просмотров
Комментарии (1)
Новые публикации
Беспокойство
сегодня в 10:03 - Дмитрий Шнайдер - 0 - 7
Прости снеговик!Так получилось!
сегодня в 09:26 - Kolyada - 0 - 16
Правое ухо
сегодня в 07:25 - Александр Кулькин - 0 - 11
Оставьте домик мой в покое!
вчера в 13:38 - Kolyada - 0 - 45
СКАЗКА ПУЩИ
вчера в 06:47 - Александр Кулькин - 0 - 17
Шел тысяча девятьсот сорок первый год. Июнь месяц.
Тараканофилия
6 декабря 2019 - Дмитрий Шнайдер - 1 - 17
Любите ли поэтов, как их люблю я?
6 декабря 2019 - Александр Кулькин - 2 - 44
Ненавижу поэзию
ПЕСЧАНЫЙ РЫЦАРЬ
6 декабря 2019 - Александр Кулькин - 1 - 18
А сказку рыцарей об их благородном слове всегда нужно подкреплять мужицкой кровью
Чукча!Чукча!Медведь кушать хочет!
6 декабря 2019 - Kolyada - 0 - 20
Новому году
Новому году
6 декабря 2019 - gavrds57 - 0 - 9
Пирамидка на Хингане
5 декабря 2019 - Александр Кулькин - 2 - 58
В сорок пятом году танки шли через Хинган. Они прошли, там где ходили только караваны. Они прошли, чтобы мы жили...
Пришла Мелания с мужем к королеве
5 декабря 2019 - Kolyada - 0 - 10
Tristețe moldavă - Valeriu Stancu (с румынского)
Tristețe moldavă - Valeriu Stancu (с румынского)
4 декабря 2019 - Валерий Цыбуленко - 9 - 47
Когда ей Тарзан не нужен!
4 декабря 2019 - Kolyada - 0 - 18
ЗА ДРУГИ СВОЯ
3 декабря 2019 - Александр Кулькин - 2 - 38
О дружбе, любви, мире том и этом.
Скорбящая
3 декабря 2019 - Дмитрий Шнайдер - 0 - 11
Кружка пива для Ани
3 декабря 2019 - Kolyada - 0 - 9
От истока
От истока
3 декабря 2019 - Светлана Мак - 0 - 23
Клубы
Рейтинг — 391235 11 участников
Рейтинг — 239225 11 участников

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика