6-й поединок отборочного этапа ВК-18

1 апреля 2018 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИ

 

 

 

Ностальгия

Николай Виноградов

 

Счастье не действительность, а только воспоминание: счастливыми кажутся нам наши минувшие годы, когда мы могли жить лучше, чем жилось, и жилось лучше, чем живётся в минуту воспоминаний.

(Василий Ключевский)

 

«Здравствуй, дорогой сынок! Как ты там, милый? Очень скучаю по тебе. Вчера увеличила в фотоателье твою фотографию и сделала её цветной. Это та, на которой ты в морской форме. Повесила её над кроватью у себя в изголовье, рядом с иконкой...", — писала письмо сыну старенькая мама, получив от него скупую телеграмму.

= ДОРОГАЯ МАМА МЕНЯ ВСЕ ХОРОШО ИДЕМ ВАНКУВЕРА СЬЕНФУЭГОС ЗАХОДОМ КРИСТОБАЛЬ ПАНАМСКОМ КАНАЛЕ МЕНЯ НЕ ВОЛНУЙСЯ БЕРЕГИ СЕБЯ ОЧЕНЬ СКУЧАЮ ЦЕЛУЮ ПАШКА=

 

"… Месяц назад у твоей сестры Тани с Сашей была свадьба. Недавно Саше присвоили звание капитана. Через неделю они уезжают жить в Подмосковье, в военный городок. Его направляют туда служить. Вот и останусь я совсем одна..."

Слёзы тяжёлыми каплями стекали с её глаз по щекам вдоль носа и, огибая губы, с подбородка падали прямо на листок с письмом. Носовой платочек, которым она их постоянно вытирала, стал совсем мокрым, хоть выжимай.

 

Сухогруз вернулся в свой родной порт Владивосток. Был долгий шестимесячный рейс с заходами в страны Юго-Восточной Азии и Австралии. На причале возле трапа всех моряков встречали родные и близкие. Долгожданная встреча, обнимания-целования со слезами радости. Павел наблюдал за этой трогательной картиной с крыла мостика. Встречать его было некому. Все родные: мама, старшая сестра, а также многочисленные дяди, тёти, кузены и кузины — все жили в далеком городе Горьком, что стоит на слиянии Волги матушки с её сестричкой Окой.

Вон забавная девчушка с огромным бантом на голове от нетерпения быть взятой на руки, чтобы обнять за шею своего папку, дёргает его за штанину. Это старший помощник капитана, Олег. Но молодая мама никак не может оторваться от крепкого поцелуя мужа. Бедная дочурка уже готова заплакать от такого невнимания со стороны её самого родного, близкого и долгожданного мужчины.

А вон нарядно одетый шестиклассник, держащей в руках огромный букет цветов, с радостной улыбкой во всё лицо тоже терпеливо дожидается своей очереди пожать мужскую руку и обнять родного отца, второго механика.

Через сорок минут от причала уже отъезжала последняя машина такси, увозившая в родной дом прибывшего из дальних странствий моряка, багажник которой был битком набит первой партией заграничных покупок. У Павла комок к горлу подступал от такого наблюдения за счастьем друзей по команде.

"Не могу больше смотреть, слеза прошибает", — растрогался парень от такого наблюдения.

Вчера на подходе ему приснился сон, будто их пароход пришвартовался к речному причалу его родного города. Павел осторожно обнимал свою худенькую маму, потом Наташку, старшую сестру. Слёзы радости застилали ему глаза, а одна мысль не давала насладиться счастьем: "Как же это мы по Волге с такой осадкой умудрились пройти? У нас же высота борта в два раза выше дебаркадера. Нет, что-то здесь не так". Он проснулся, вспомнил, что они только два дня назад из Манилы вышли, и чуть было не заплакал, как девушка. Без малого два года, как он дома не был.

 

Все четыре дня стоянки у Павла пролетели, как один. С самого утра с больной головой после вечерних расслаблений с друзьями в ресторане, без которых праздник окончания рейса был бы уже не праздник, ему приходилось до обеда отправлять на почте многочисленные посылки в Горький. Очередная медкомиссия с целым набором всяких прививок в заднее место, ругань в отделе кадров при выпрашивании отпуска, беготня по многокилометровой территории порта по всем конторам, получение пополнения ЗИПа, переписывание навигационных извещений и предупреждений по районам Юго-Восточной Азии и Тихого океана, чтобы не запрашивать их в море. И вот уже пароход снова вышел в рейс с углем для выгрузки в японском порту Кобе. Затем судно должно было следовать с контейнерами в порт Ванкувер с короткими заходами в порты Панамского канала. Дальше ничего не было известно.

Если до Японии моряки ещё как-то общались друг с другом, вспоминая и пересказывая по несколько раз события этих четырех дней береговой жизни, то по выходу в Тихий после вахт каждый уже сидел в своей каюте наедине с грустными мыслями и тоской по родному дому. Общение проходило в основном по делам службы. Пустая болтовня стала даже раздражать, все искали уединения. Паша в который раз перечитывал свои девять писем, которые получил на главпочтамте в окне «до востребования», хотя уже знал их почти назубок.

"… Спасибо тебе за подарки! Из сингапурской материй трикотина, кримплена и крепдешина, что ты прислал, пошили всем платьев и костюмов. Твоя тётка Шура связала из японского мохера всем кофты, джемпера и свитеры. Из джинсовой ткани молодёжь нашили себе джинсов и курток. Ребятня на радостях уже всю жвачку изжевала. Гошка последнюю жвачку целую неделю изо рта не вынимал. Конечно, где они видывали такое. Гудрон — вот и вся их жвачка была. Ты такие модные вещи присылаешь, что я прямо вся в раздумьях. И продать жалко, уж больно вещь хорошая, не налюбуешься, и на улицу в ней не выйти, как белая ворона буду. А из-за твоего журнала с голыми девками у нас с зятем одни скандалы были. Он всё ругался, чтоб духу его в доме не было. А тут сосед с четвертого этажа пришёл, пронюхал как-то. Попросил продать за дорого, я сразу и продала от греха подальше. Ты уж больше такие журналы не присылай. Срам же один! Здесь весь двор уже знает, что ты у нас моряк, почтальонша всем раструбила. Конечно, вон сколько она нам твоих телеграмм приносит. Мы с Натахой купили карту мира, на которой отмечаем точки с городами, в которых ты бывал, и соединяем их линиями шариковой ручкой. Вся карта уже исчеркана, живого места не осталось..."

 

"Всё! Перекур! Потекли, заразы! Что ж я таким слабым-то стал? Закрыться, разве в каюте, а то зайдет кто-нибудь, увидит", — стесняясь красноты своих глаз, рассудил Павел.

Перед мокрыми глазами у него стоял образ старенькой матери с грустной улыбкой на лице.

 

"… Продолжаю своё письмо. Вторую неделю стоим на рейде порта Мария Ла Горда в ожидании причала. Спускаем шлюп и ездим по очереди на острова. Жара страшная, загорел, как «негра». Ныряем за кораллами, прямо голышмя — одни же мужики, женщин нет. Мама, ты не поверишь, вода такая чистая, сикаешь — и струйку видно. Но такая солёная, что я даже глубоко нырнуть не могу — выталкивает. Все увлеклись нырянием за караколлами — ракушки, большие такие, с футбольный мяч. Жаль маски нет, от солёной воды у всех глаза красные. Внутри ракушки живёт слизняк, и его никак из неё не выковырять. Додумались привязывать его кончиком за рыболовный крючок и подвешивать. Через пару дней под весом тяжести он сам вылезает, как бычий язык. Из-за этого везде вонища страшная. Гниёт этот слизняк, что ли? Весь пароход провонял. Я поймал «зыбкой» большую рыбину, больше нашей щуки. Прилипала называется. Приляпал себе на грудь и еле отодрал. Потом синяк на груди остался, как от банок, что ты мне, (помнишь, мама?), в детстве от простуды ставила. Разгоняем тоску. Так домой хочется! Хоть бы на денёк!.."

— Кажется шторм начинается, — почувствовал Павел. — Надо сходить в радиорубку, принять свежую карту погоды.

 

К вечеру третьего дня хода по Тихому океану шторм достиг одиннадцати баллов по шкале Бофорта — жестокий шторм с высотой волны до шестнадцати метров. Павел смотрел в лобовой иллюминатор, вцепившись пальцами в его раму и широко расставив ноги.

"Мамочки родные! Спаси и сохрани нас, Господи!" — бормотал он себе под нос.

"Никогда ничего не бойся, сынок! Я тебе в одежду кое-куда зашила молитву. Она обязательно тебя сбережёт, только сам никогда не геройствуй и на рожон не лезь, — вспоминал он отрывок из одного письма. — Ты должен вернуться домой живым и здоровым. Мне же ещё с твоими детьми, моими внуками, нянчиться!".

Волна резко поднимала пароход, разворачивая его на некоторый угол, сбивая с курса и швыряя, как какую-то щепку, под большим креном и дифферентом в бурлящую пучину. Скатываясь с гребня волны, судно заныривало носом в океан, а винт на корме вхолостую работал в воздухе, как пропеллер, вибрируя корпус с частотой звука. Паша наблюдал, как изгибался в разные стороны длинный корпус парохода. Контейнера на крышках трюмов ходили ходуном, жутко скрипя железом. Через некоторое время волна с такой же скоростью выталкивала судно вместе с Пашкой чуть ли не вертикально вверх, и он снова видел грязное злое небо.

 

"Не уснуть никак! Шторм ещё как назло, — крутился с боку на бок Паша, — Сходить, разве, на мостик, мозги развеять. Там сейчас Олег с Петрухой рулят. Всё равно не усну..."

— О-о, Паша! Не спится? Чай, кофе? Вода в кофеварке еще не остыла, — приветствовал в темноте в штурманской рубке радиста Пашу старпом Олег.

— Да, что-то никак! Крутился, крутился — бестолку! Вроде стихает помаленьку.

— Всё уж, последние издыхания, считай! К обеду полный штиль будет. Я всё вон за тот красный контейнер переживаю, на третьем трюме. Вон, верхний справа! Видишь, как его раскорячило? Надо будет утром боцману сказать, чтобы хоть тросами стянул. До Канады ещё шлёпать да шлёпать. Чего хоть в эфире-то слышно, какие новости?

— Ничего не слыхать, глухо, как в танке! Один треск на всех диапазонах из-за атмосферных помех. Вчера закрытие Олимпиады в Москве было. Поймал на семнадцать мегагерц Льва Лещенко, про Олимпийского Мишку пел. Представляешь, слышно еле-еле, другие радиостанции забивают, самого вестибюлярка мучает, а я сопли, как дурак, глотаю. Скажи мне кто раньше, что я от Лещенко слезу умиления пущу, не поверил бы.

— Э-э, брат, это ностальгия! Болезнь есть такая — тоска по Родине! Она может и всю душу наизнанку вывернуть. Сейчас-то как раз все ей и болеют. Вон и Петруха, наверняка, только о доме и думает. Эй, Пуля, ты о чём сейчас думаешь в темноте? Не уснул ещё там?

— Уснёшь тут, стоя-то! Скорее бы шторм кончился, авторуль бы включили, хоть на диванчике посидеть, ноги уже устали, — жаловался молодой матрос-рулевой, прибывший на это судно в прошлом австралийском рейсе.

Получил кличку «Пуля» за добровольное согласие быть «гонцом-золотые пятки». Когда в обществе назревала какая-либо пьянка, он тут как тут. "Давайте я сбегаю! Я пулей! Только у меня грошей нема". Родом из под Харькова, после трёхлетней службы во флоте остался работать на Дальнем Востоке.

— А о своей Украине ты думаешь? Домой-то хочется? — подтрунивал его Олег.

— А то! Батя пишет, пьянка у них в деревне грандиозная намечается. Ему через две недели полтинник стукнет. Горилки нагнал, говорит, двадцать пять литров семидесяти градусной. Хряка колоть собирается. Вся деревня, четырнадцать домов, никого трезвого не будет. Старшая сеструха второго хлопца родила. Эх, в баньке бы попариться по-чёрному! Почти полгода дома не был! — разошёлся Петруха.

— Ну, заканючил уже! Полгода! Пашка вон третий год без отпуска, и то ничего.

— Ага, ничего себе, «Ничего»! Реву, как корова, по каждому пустяку. Тут как-то крысёнка на палубе поймал, даже пожалел за борт выкинуть. У него тоже мамка есть! Тебе-то хорошо, недавно дома побывал. Наблюдал здесь с крыла, как тебя жена с дочуркой встречали. Сколько ей?

— Шестой пошёл! Эх, Пашка, это всё показуха одна. Изменяет она мне, и давно! Или рогов у меня не видишь? А уж любовничка-то себе нашла! На десять лет меня старше, плешивый уже, как Плешнер. Главбухом у них там, крыса канцелярская!

— Дык чего же ты? Настучал бы ему по плеши-то, — возмутился Пуля.

— А ему-то за что? Он же её не принуждал, не насиловал. Это ей бы надо. Только ради своей любимой Надюшки и не развожусь, а то и видеться с ней не дадут. Её тоже понять можно. Каждой женщине хочется любить и быть любимой, постоянно чувствовать заботу и опору мужского плеча. Я бы всем женщинам, способным верно ждать моряка, звание Героев присваивал. Будете жениться, лучше сразу море бросайте.

 

= ДОРОГАЯ МАМА ПОСЛЕ КУБЫ ХОДИЛИ СВЯТОГО ЛАВРЕНТИЯ ПО КАНАЛАМ ЧЕРЕЗ ВЕЛИКИЕ ОЗЕРА ЧИКАГО ИДЕМ МОНРЕАЛЯ БАРСЕЛОНУ ПОТОМ БУДЕТ ИТАЛИЯ МЕНЯ ВСЁ ХОРОШО ОЧЕНЬ СКУЧАЮ ЦЕЛУЮ ПАШКА =

 

"… А друзья твои тоже все поразъехались кто куда. Санька Федотов после военного училища служит где-то на границе с Афганистаном, Генка Волошин уехал строить БАМ. Как ты уехал, ко мне часто стала забегать Ольга Голубина, с которой вы вместе в балете занимались. Помнишь её? Красавицей неписаной стала, учительницей литературы в школе работает. Всё про тебя расспрашивала, просила передать тебе большой привет..."

Этой информации Пашка ждал с большим нетерпением, перечитывал эти слова с замиранием сердца много раз, хотя давно выучил всё письмо наизусть. Он часто вспоминал свою любимую девушку, как они гуляли по Волжскому откосу, как провожал её потом до подъезда, и они долго целовались, не могли никак расстаться.

— Ну что, Витёк? Опять ностальгия? Завтра в Чивитавекью приходим, это всего километров шестьдесят от Рима. Поедешь Рим смотреть? Может, самого понтифика, Папу Римского, в Ватикане увидим, — зашёл Паша в каюту своего друга, работающего электромехаником, чтобы проведать и поболтать о том о сём.

— Плевать я хотел на все эти Римы с Колизеями. Домой хочу! У тебя выпить есть чего? Нажрусь лучше, нервы успокою.

— Поехали, дурак! Хоть развеемся маленько. Когда ещё в Риме побываешь? Есть у меня пузырь кубинского рома, зятю хотел подарить.

— Куплю я тебе в городе этого кубинского. Не дай сдохнуть от ностальгической тоски, — упрашивал его Виктор, ровесник Павла. — Всё письма перечитываю. У меня Юлька, сестра средняя, забрюхатила от курсанта какого-то, только вот успела школу окончить. Влюбилась, дурёха, а он воспользовался, гадёныш. Беспокоюсь я очень за маму. Одна она, а нас четверо, отец пять лет как умер, — делился своими печалями молодой моряк. — Увольняться надо, наверное, хватит, наморячился!

— У меня тоже мама одна осталась. Ты давай держись, скоро домой. Ладно, сейчас принесу, раз такое дело. А может, поедешь?

— Не-е, не поеду! Знаешь, такое состояние, что хочется «зашхериться» куда-нибудь и вылезти уже дома. Ладно, всё будет ОК! Спасибо!

 

ДОРОГАЯ МАМОЧКА ТЫ МЕНЯ САМАЯ ЛУЧШАЯ САМАЯ ЛЮБИМАЯ ЖЕНЩИНА НА ВСЁМ СВЕТЕ ПОЗДРАВЛЯЮ 8 МАРТА ЖЕЛАЮ ТЕБЕ СЧАСТЬЯ НЕ БОЛЕЙ ТОЛЬКО БЕРЕГИ СЕБЯ ИДЕМ БЕЙРУТА ЛАТАКИЮ ОЧЕНЬ СКУЧАЮ КРЕПКО ОБНИМАЮ ПЕРЕДАВАЙ ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ ОЛЬГЕ ЦЕЛУЮ ПАШКА =

 

— Алло, Витька, лети ко мне в каюту быстрее, дело есть! — позвонил Паша своему другу с восторгом в голосе. — Садись, выпьем давай!

— Что за повод? Я в завязке до Владивостока, сам себе слово дал.

— Ну, тогда посиди со мной просто. Я радиограмму получил, разглашать не имею права. Если проболтаешься, у меня неприятности будут.

— Могила! Я когда-нибудь тебя подводил? Чего там? Не томи!

— После Сирии в Одессу идём! Там для нас с тобой и для второго штурмана замена будет.

— Ну, братан! Вот уж спасибо тебе за такую добрую весть! А я уж с ума сходить начал. Впору хоть пешком через Дарданеллы с Босфором домой идти. Ну, тогда наливай! За эту радость грех не выпить!

 

= ДОРОГАЯ МАМА СЕРЕДИНЕ АПРЕЛЯ ПРИХОДИМ ОДЕССУ ДАЮТ ЗАМЕНУ ЕДУ ДОМОЙ ОТПУСК СРОКОМ ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ ПЕРЕДАВАЙ ПРИВЕТ ОЛЬГЕ БУДУ ВЫЕЗЖАТЬ СООБЩУ ЦЕЛУЮ ПАШКА =

 

В Одессе у причала Павла встретит его девушка, Оля Голубина. Вскоре они распишутся и сыграют свадьбу. У нашего моряка Пашки появится вторая самая дорогая и любимая женщина в мире, которая станет хозяйкой в доме вместе с его мамой. Но снова позовет его море, снова будет болеть у него душа по родному дому. А ещё через девять месяцев у нашего героя появится третья самая любимая женщина, дочурка Настенька. Не выдержит душа Пашкина, вернётся он в свой отчий дом навсегда и станет жить береговой жизнью, чтобы быть постоянно рядом и заботиться о трёх своих любимых женщинах. И будет наш герой уже любоваться не красивыми экзотическими берегами с моря, а наоборот, любоваться на море с берега. Но это будет уже другая ностальгия!

 

 

 

ОНА

Андрей Кудряшов

 

Пришла искусница Осень и расплескала на природу все свои краски, затем взяв кисти, жирными мазками, достойно вознаградила золотом и киноварью. Но, щедро расточив своё богатство за малый срок, уже к исходу сентября краски её истощились, цвета стали блекнуть и осыпаться под ноги. Гуляя по паркам можно было ещё насладиться шуршанием былой красоты, прозрачностью и свежестью воздуха, и от яркого солнца янтарных бликов. В октябре небесная лазурь стала покрываться дымкой, сереть и вскоре ненастная мгла повисла над городом, проливая на человечество тоску и уныние.

Вот уже несколько лет, в один из последних дней октября, ОНА посещает могилу своего отца. И в этот раз, не смотря на ненастье, вышла из дому. Дождь моросил мелкой дрожью и стены домов, как и окружающие предметы, были словно в поту.

Сразу за воротами кладбища, у часовенки, встретила похоронную процессию. Все шли, прячась под зонтами, только двое брели с не покрытыми головами, не обращая внимания на идущий дождь. Им казалось, и небо проливало слёзы.

ОНА могла обойти краем дороги, чтобы не следовать за ними, но вместо этого вошла в часовню, где купила и поставила свечи. Постояв возле икон и прочитав годами намоленную просьбу, вышла на улицу. Мелкая морось порывом ветра ударила в лицо, и стало не понятно, дождевая вода али слёзы растеклись по её щекам.

Не раскрывая зонта, одинокой скорбной фигурой шла ОНА аллеей, вдоль промокших памятников и дрожащих от своей наготы деревьев. Вот поворот на нужную тропинку. Послышались звуки траурной мелодии Шопена, выдавливающие из недр души горестные слёзы. Не далеко от могилы её отца проходили похороны, пришедший народ заполнил все близь лежащие подходы. Пройти сквозь них не было никакой возможности, оставалось одно, идти в обход другой дорогой по запутанным кладбищенским тропам.

Протискиваясь между незнакомых мокрых оград, невольно взглянула на один из памятников и обмерла, увидев знакомую фамилию и лицо на фотографии. Ухватившись обеими руками за холодный металл, она с минуту разглядывала это лицо. С фотоэмали смотрели глаза женщины, которую она долгое время искала в надежде хоть что-то узнать о её сыне, своём возлюбленном, связь с которым была утрачена много, много лет назад. Судьба, некогда связавшая их сердца воедино, волею случая разлучила на длинные, тягостные годы ожидания и неизвестности. Руки и ноги онемели и, чтобы не упасть, она с силой вжалась в ограду. Тревога, охватившая её, остановила взор на желтом листе тополя, лежащем на каменной плите, и не позволяла взглянуть на соседнее надгробие.

Только бы не ОН!

За спиной раздавались минорные звуки Шопеновского сочинения, которые медленно растворялись в шорохе дерев, шелесте ветра, свободно гуляющего в обнажённых ветвях, и в непроходимой серой мге.

Чреда воспоминаний промелькнула перед затуманенным взором, лица и образы давно ушедших дней скатились по щеке слезой. Всё это уже который раз всплывало в памяти и бередило не заживающие раны сердца, даже время не способно было залечить их, а времени прошло не мало – семнадцать с половиной лет, с того самого дня как закрылись за ним двери в зале суда. Много воды утекло с тех пор, много событий произошло. Ей 35 лет.

Все эти годы она жила отстранившись от суеты мира, закрывшись створками своей души. В душе она не ощущала себя одинокой, а наоборот обрела свободу. Свободу в своём одиночестве, и ни в чём не нуждалась извне от того легче воспринимала реальный мир, который обступал её со всех сторон пытаясь сломить и заставить жить по своим правилам. Одиночество стало жертвенностью во имя их любви. Вся жизнь, которая кипела вокруг, не касалась её сущности, а только створок раковины, в которой спрятала себя и его, и их любовь. ОНА поселила его в себе. Каждый удар сердца говорил о нём, ритм пульса звучал словами его любви. Как близнецы ведают друг о друге на расстоянии, ощущая боль и радость, так и сердце передавало ей его импульсы. Он проживал её жизнь вместе с ней. Её любовь к нему не угасала. Надежда не давала угаснуть этому огоньку даже в самые трудные минуты, когда от отчаяния казалось, рвались нервы. Она все эти годы искала его и верила в их встречу.

И вот здесь стоя у этих могил, ощутила, что все, чем она жила сейчас рухнет и увлечёт её за собой. Обречённо подняв голову, взглянула на надпись и …

Мрак тянувший холодные руки, хохотнув в лицо обошёл стороной, лишь задев посеребрённые виски. Рядом с его матерью лежал и отец, которого ОНА не знала, да и не могла знать. Невольный вздох облегчения и радости вырвался у неё из груди. Букетик свежих цветов лежал на надгробии, они не успели ещё увянуть. Листва заботливой рукой была сметена, и веничек, аккуратно завернутый в тряпицу, лежал за камнем. Всё говорило о том, что сюда не забывают приходить.

И это мог быть только ОН! Следовательно, он где-то рядом! Здесь в городе! Совсем не давно заходил сюда, быть может, минуту назад!

И они могли встретиться!!!

ОНА оглядывает вблизи расположенные могилы. Никого нет. Вновь окрепшие ноги выносят её на центральную аллею, по которой идут двое мужчин, она догоняет их, забегает вперёд и всматривается в незнакомые лица. Почти бегом оказавшись на улице, идёт в сторону остановок городского транспорта, где пристально вглядываясь в промокшие под дождём фигуры, обходит всех ожидающих трамвая, после чего переходит проезжую часть и осматривает лица на другой остановке. В каком-то припадке безумия пробегает всю эту не большую улицу, высматривая прохожих мужчин, без стеснения заглядывая им под зонты.

Нет. Его здесь нет.

Остановившись, приходит в себя.

Прохожие хмуро обходят вставшую посреди мокрого тротуара женщину.

Какое-то время она раздумывает и …

Его могли видеть рабочие кладбища! Мелькнувшая мысль её разворачивает, и она спешит в сторожку к рабочим-могильщикам, не обращая на всё нарастающий дождь. Окружающее её уныние прояснилось и расцвело. Ливший дождь, как ей казалось, шаловливо с ней заигрывал, проникая за ворот плаща и скатываясь по ложбинкам спины в низ.

Взбежав по ступенькам крыльца, отворила дверь, ведущую в тёмный коридор пахнущий сыростью и чесноком. Лопаты и ломы стояли в углах в ожидании работы, на стене арканом висела верёвка с засохшими комочками земли. Под ногами, на скрипучих досках, глины больше чем на улице. В конце узкого прохода была ещё одна дверь, обитая старой мешковиной, в отдельных местах свисавшей клоками. Без колебаний прошла коридор и, открыв рывком дверь, вошла в приют могильщиков. Кислый запах ударил ей в нос и она, чуть помедлив, оставила дверь не прикрытой. При тусклом свете лампочки, одиноко свисавшей с потолка на проводе, осмотрела скупую обстановку пустующей обители. Весь персонал данного заведения был задействован на своей обычной работе, и ей пришлось остаться здесь до их прихода. Осмотревшись, присела к столу на длинную деревянную лавку.

Плывут минуты по реке времени, то в стремнины бурные окунуться и не догнать, то прибьются в стоячую заводь, опутаются ожиданиями и тянут ко дну. ...

 

Она сидела в задумчивости, глядя в мутное стекло.

Зачем она здесь? Что она ждёт? Что ищет? Своё эфемерное счастье? Возможно ли оно? Как страшно! Прожито столько лет, прожита целая жизнь! Жизнь полная ожиданий, поисков и одиночества. И вот когда мелькнула искра самой настоящей надежды, — она усомнилась. Какой ОН сейчас? Нужна ли она ему? Не была ли ЕЁ жертва слишком большой?

НЕТ!!!

Это минутное помутнение отброшено в сторону. Она не могла в нём сомневаться, не имела права, её вера в любовь не позволяла этого. Скорее себя обвинит в измене, в чём угодно, но только не его. И пусть будут эти седеющие пряди волос. Появившиеся в восемнадцатилетнем возрасте, когда родители, не сумев сломить характер, не разобравшись в чувствах дочери, сочли её больной и поместили в клинику для душевно больных. И это в то время, когда нуждалась, как никогда в их помощи и больше всего в понимании. Она, будучи еще девчонкой, потерявшей на долгие годы любимого человека, осталась одна со своей болью. А ей так не хватало родительской заботы, теплоты, доброго слова, вместо этого — упрёки, нравоучения.

В институт после суда перестала ходить, ей было тяжело слушать пустую болтовню студентов и видеть равнодушные глаза преподавателей. Укрывшись в своей комнате, она уходила куда-то далеко, так далеко, что никакими космическими кораблями невозможно долететь. Цветок, некогда распустивший свой бутон в лучах взаимной любви, закрылся, погрузив её в себя.

Обращаясь к родителям, в надежде получить облегчающий бальзам, натыкалась на холодную стену ханжества и непонимания. Безразличие к её любви, которое видела в их взглядах, поступках, словах, оборвало связь с внешним миром, и она замкнулась в себе. Там был её мир и в том мире был ОН. Тот, кто никогда не покинет её сердца.

Она закрывалась в своей комнате и, включив магнитофон, слушала музыку и песни их юности. В звуках этих мелодий, вечерним часом, к ней приходил ОН. Они сидели на диване и разговаривали. ОН рассказывал ей о своей жизни и ОНА, обнимая бестелесную плоть, шептала себе и ему слова утешения. У неё все в порядке, жизнь течёт своим чередом, и ОНА ждёт ЕГО. Затем взявшись за руки, как и прежде, уходила в мир своих грёз. Тот мир, который ОНА НЕ ХОТЕЛА покидать.

Но однажды её уединение нарушили чужие люди, они вошли вместе с отцом, который взломав дверь, привёл их. ОНА не удивилась и не сопротивлялась, когда её одели и увезли. Тело её было невесомо, оболочка пуста, сама же она странствовала в запредельных сферах и то, что делали с плотью, мало интересовало блуждающий дух. Эту оболочку привезли и поместили в светлый мир зелёных стен и белых простыней, где люди были в таких же белых одеждах. Но свет, отраженный от этого мира вверг в темноту её сознание.

Несмотря ни на что, ОН проник сквозь стены и мрак. Ночью, неслышно войдя в палату унес её к себе, в свой вонючий барак, где вынужден был отбывать срок. Там она садилась на край его койки и общение их продолжалось. Вместе с ним выходила она на работу и своим задором помогала переносить тяготы разлуки. В наступившие зимние холода оберегала его, следила, что бы одежда на нём была тёплой и удобной. В лютые сибирские морозы отогревала ему руки своим дыханием и словами о своей любви. В более теплые дни, когда мороз, сжалившись над людьми, давал передышку, они могли поиграть в снежки и поваляться в снегу. В один из таких дней, укрывшись за деревом, наблюдала за ним. В этот час он трудился без напарника, и она видела как запиленная сосна, изменив угол падения, стала валиться в его сторону, в то время как он, взвалив пилу на плечо, беспечно отходил не оборачиваясь. ОНА закричала, но звуки её голоса унёс ветер, тогда она, схватив кусок обледенелого снега, швырнула в него. ОН обернулся в тот самый момент, когда ещё была возможность отскочить в сторону. Высокая красавица сосна прочертила на его щеке кривую черту беспечности, вскрыв швы его рабочего ватника.

Два месяца провела ОНА в клинике, где люди в белом всячески старались закрыть вход для него, и как им казалось, достигли своей цели. Однако ОНА понимала, что они хотят добиться, и хитрила. Прекратила разговаривать вслух и начала выполнять внутренний распорядок данного заведения. Стала жить двойной жизнью. Физическая часть обратилась к тому существованию, которое от неё требовали, духовная же осталась жить рядом с ним. В них бились сердца связанные незримыми нитями любви и нити эти, как телеграфные провода гудели в каждом, соединяя их мыслью. Она стискивала в кулак свои чувства, чтобы никто не знал о них, и только ночной порой, в глубокой тишине, разжимала свой маленький кулачек, выпуская сдерживаемые эмоции. Они заполняли её всю, переливаясь в сновидения. Она засыпала с улыбкой, чувствуя в себе биение его сердца.

В канун Нового года ей разрешили выйти одной на улицу, без чьего либо надзора. Дни, проведённые в больнице, и время домашнего заточения сказались на её состоянии, — от первого глотка морозного воздуха перехватило дыхание. Свежий воздух, проникнув в лёгкие, вскружил голову, он опьянил и возбудил её сознание. Покачнувшись, она ухватилась за металлические перила.

Солнце ласково, словно собака лизнуло её худое лицо, прижалось к ней пытаясь согреть и защитить от декабрьского мороза.

Немного отдышавшись и придя в себя, она подставила лицо солнечным ласкам. Улыбка, столь долго не посещавшая её, чуть тронула бледные уста. Так она и стояла, улыбаясь зажмурив глаза. Психологический гнёт, давивший всё это время её грудь, стал растворяться. Прохожие, поёживаясь, с удивлением посматривали на странного вида девушку, стоявшую с блаженной улыбкой на морозе. Но она не замечала холода, проникающие в неё солнечные нейтрино согревали ее, плавили лед внутреннего оцепенения, и когда он растаял она открыла глаза.

Оглядевшись вокруг, она уткнулась в тёплый воротник и засеменила по заснеженному тротуару за угол. Перебежав через дорогу, устремилась к его дому, к его матери, в надежде узнать новости.

Три месяца нет никаких вестей. Три месяца неизвестности. Три месяца небытия сдавливают грудь. От быстрого шага она стала задыхаться, остановившись на мгновение и смахнув морозную слезу бросилась бегом, как бы боясь опоздать.

Она действительно опоздала. Несколько старых домов на этой улице расселили и пустили под снос. Правда, его дом еще не сломали, — он сиротливо возвышался над развалинами своих соседей. Зияющие глазницы окон с печалью встретили её. Парадная дверь, уцепившись петлёй за стену, наискось перекрыла полузасыпанный снегом вход. Пустота и холод вселились в эти стены. Стены, когда-то наполненные жизнью и теплом, теперь брошенные людьми, промерзли насквозь и стояли покрытые пушистой шубой голубого инея. Дом обреченно ждал своей участи.

Она растерянно стояла в неубранном от снега дворе, впившись глазами в черные провалы окон. Где теперь искать эту женщину она не знала. Возможно, кто-то из знакомых мог бы подсказать, есть же близкие друзья, и она торопливо стала обходить своих подруг и знакомых.

Праздничное настроение царило вокруг: на площадях стояли нарядные ёлки украшенные гирляндами из цветных лампочек, с красочных плакатов глядели весёлые глаза деда Мороза и раскрасавицы Снегурочки, и всюду подмигивал весёлый краснощекий малыш Новый год с очередным номером на груди. Люди в приподнятом настроении торопились после работы домой, кто-то шел в гости, неся с собой подарки, салаты в кастрюльке, банки с солениями, кто-то в последний момент бежал в магазин. В окнах домов зажигались огни, фонари ни столбах осветили улицы, послышалась музыка из открытой форточки. Прохожие поспешно обходили одиноко идущую девушку и, бросив на неё мимолётный взгляд, спешили дальше, а она, не замечая никого, медленно брела по выскобленному от снега тротуару и тихо плакала.

Дома в беспокойстве ожидали её возвращения, и только за несколько минут до нового года она появилась в дверях. Ничего не говоря, прошла к своей комнате и хотела уединиться, но, взглянув на мать, вдруг разрыдалась и бросилась к ней в объятия. Та в замешательстве онемела и только глазами спрашивала отца — что делать?

Пробили куранты, знаменуя пришествие Нового года. Отец усадил дочь с матерью за стол и открыл шампанское. Выплеснутые чувствами слезы и бокал шампанского немного успокоили её и она, поделившись своими тревогами, просила отца помочь в розыске матери своего возлюбленного, она-то наверняка знает, где её сын отбывает срок. Отец, повторно наполнив бокалы, клятвенно пообещал после праздников всё выяснить и этим своим обещанием успокоил растревоженное сердце. Так начался её первый год одиночества.

 

Рейтинг: +4 Голосов: 4 510 просмотров
Комментарии (25)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика