7-й поединок 1/8 финала ОК-18

16 января 2019 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

 

Пылиночка

Андрей Иванов

 

— Здравствуй, мой мокрый Ангел! С небес шёл дождь? А я и не видел. Уже давно из дома не выходил. А как ты? Что нового?

— Здравствуй, египтянин! Да. Вот, под грозу попал. Молнии и гром — это весело! — Улыбнулся Посланник, отряхивая сырые крылья. И добавил уже серьёзно. — У меня, как всегда, никаких перемен. Служба, одна только служба, и больше ничего. Для тебя новость принёс. Поэтому я здесь.

— Чай будешь? У меня для тебя, как всегда, неприкосновенный запас имеется. Будешь свой, обычный, как ты любишь? Зелёный, с жасмином, без сахара?

— Давай. Можно и с сахаром.

Мы присели в старые кресла у камина, друг напротив друга. Два добрых приятеля. Я, уже изрядно постаревший писатель, и мой вечно молодой Небесный Странник.

Свет я не включал. Знаю, Ариэл не любит электрический свет. Нам вполне хватает мерцания огня в камине и двух свечей. Зато настоящих, восковых.

Дома тихо, тепло, уютно. А тут ещё нежданно-негаданно такая большая радость — посещение моего доброго товарища, служебного Духа. Сидим вот вдвоём, греемся, чай на пару хлебаем.

— Помоги вспомнить, когда ты был у меня в последний раз? Сколько же лет прошло? Десять? Пятнадцать?

— Разве это так важно, египтянин? Я всегда помню о тебе. И молюсь.

— Чем на этот раз вызвано посещение? Какую весть принёс, Странник? Добрую или не очень?

— Новость есть новость. Она не бывает плохой или хорошей. Реакцию на весть придумывает твой ум. Только он окрашивает новость в плохую или в хорошую. В зависимости от многого. От твоего настроения, от погоды, здоровья и, чаще всего, от твоих ожиданий или страхов. Ничего не жди. Всё, что нужно, произойдёт само. Ты готов слушать? Или вначале чай допьём?

— Не тяни, Ариэл, я ведь понимаю, из-за пустяка ты не придёшь. Прошлый раз сообщил, что мне дарован литературный талант. С тех пор я и начал писать. Пять книг уже опубликовал. Людям вроде бы нравятся. Они считают, что это я сам всё сочиняю. Так интересно и складно. А благодарить то им нужно не меня. Сам понимаешь КОГО. Давай теперь к делу, с чем пожаловал?

— Хорошо, скажу прямо. Ты готов расстаться с матерью?

 

Примерно этого я и ждал. И страшно боялся. Матери под восемьдесят. Высохла, сгорбилась, стареет так, что эти перемены заметны уже не как раньше, с годами. Теперь всё гораздо быстрей и печальней. Каждую неделю наблюдаю, как она тяжко доживает свой земной век. Болеет, охает, ахает, плохо спит и почти не ест, живёт лишь воспоминаниями, унывает по пустякам, часто плачет. С памятью проблемы усиливаются. Понятно, старость — не радость.

И всё-таки, весть Посланника грозно, наотмашь ударила меня своей неотвратимой болью. В самое моё сердце. В самую мою раскалённую, болевую и беззащитную точку Души.

 

— Когда?

— Скоро, египтянин, скоро...

Свечи потрескивают в тишине. Мне кажется, что гость слышит бой моего ноющего сердца. Так тихо стало...

 

Всё же я смог заговорить первым.

— Хочу тебя спросить. Как это будет с ней? Долго и мучительно? Или быстро и безболезненно?

— Это ОН решит позже. Пока я сказал тебе только то, что ты должен был услышать.

— Ещё можно тебя спросить, Ариэл? Почему всегда так? Ведь Творец может всё! Абсолютно всё! Почему самые дорогие и необходимые люди всегда уходят от нас? Почему они должны, обязаны покидать тех, кто их любит и тех, кого любят они? Зачем мне это Вечное Небо над головой? Зачем мне все эти бессмертные звёзды? Они есть и будут всегда. Почему же нельзя сделать так, чтобы и люди не расставались, не уходили, покидая нас. Обрекая на боль мучительной утраты и горечь унылого одиночества? Мне не нужны эти бессмертные звёзды, мне нужна моя мать! Ведь ОН может всё!

— Вкусный у тебя чай, египтянин. Согревает, расслабляет и как-то одновременно бодрит. И свечи настоящие, восковые. Где ты их только берёшь? Ведь не в церкви? — Задумчиво проговорил уже согревшийся Ариэл. Он не отрываясь смотрел на огоньки пламени. — Люблю запах воска.

— Иногда и в церкви. Но чаще на пасеке, когда там бываю. Товарищ тут, неподалёку, пчёлами занимается. Теперь всё реже и реже бываю у него. Теперь больше я дома. Пишу себе книжки и пишу. Да и мама хворает, грустит, когда я в отъезде.

— Почему ты решил, что ОН оставит тебя, когда придёт время уйти твоей матери? ОН был с тобой с рождения. Почему же ты, маловер, решил, что ОН покинет тебя в печали?

— Ариэл. Может быть, это мой эгоизм и трусость? Может, я просто привык к матери и её заботе, с которой мне так страшно расставаться?

— Я так не думаю. Ты искренне любишь свою мать. У тебя больше ведь и нет никого среди людей. Ни детей, ни жены, ни друзей. Только твои книжки и мать. Конечно же тебе страшно. Но ведь не мне же объяснять тебе, что всему свой срок. Успокойся и не ропщи на Творца. Возьми себя в руки. Свои вопросы и укоры, египтянин, задашь ЕМУ на суде, а не сейчас. Твоя мать прожила здесь долгую и добрую жизнь. Пора ей и на покой. Ты прекрасно знаешь, что смерти нет. ОН приготовил ей самое светлое и красивое место рядом с собой.

— Да, ты прав. Я это знаю. Но почему то от этого мне нисколько не легче.

— Тогда просто напомню тебе, мой друг, что ОН никогда не даёт людям испытания, предварительно не дав им сил, чтобы было возможно с честью перенести их. Наверное, ты просто забыл об этом.

 

Мы помолчали.

Ариэл, как всегда, был прав. Не о матери думал я и не о её уходе. Я думал только о себе самом. О своей будущей утрате, о своей тоске по матушке, о своём предстоящем горьком одиночестве. Проклятый жалкий эгоист. Жалел не мать, а себя. И совершенно забыл о том, что несу свой крест, и должен пронести его достойно. До самого конца этого временного путешествия. Так достойно, насколько это сделал ОН сам и как пронесла через всю жизнь этот нелёгкий крест моя старенькая и больная мама.

 

— Не я первый, не я последний. — Пришла ко мне спасительная, утешающая мысль. — Миллиарды или даже триллионы людей смогли ведь достойно перенести боль утраты своих родных и близких. И не роптали. Не унывали. Не ныли.

А лишь вспоминали своих ушедших родных добрым словом. Почти всегда со слезами истинной глубокой печали. С тёплой и очищающей грустью. А затем и сами они уходили вслед за родными в безграничные дали Небес.

Таков вечный закон бесконечного бытия. Круговорот живых существ на планете. И нечего тут излишне страдать. И, не дай Бог, возроптать на Творца. — Эта мысль внезапно словно открыла мне глаза, на то, что я всегда знал и сам. Но вот только  забыл, а сейчас вдруг вспомнил. Это стало некоторым облегчением от тяжкой вести о грядущей утрате, которую принёс мне Посланник Небес.

 

— Теперь ты знаешь. Надеюсь, будешь особенно ценить время, оставшееся матери на вашей земле. Облегчи ей это последнее время. Будь бодр, спокоен и весел. Даже через силу. Ведь она живёт теперь только ради тебя. И тобой одним. Не забывай это и береги свою мать каждую минуту. Помни о ней и заботься. Согревай её последние дни старости. — Спокойно, уверенно и бесстрастно проговорил мой добрый друг.

Мне захотелось сейчас же вскочить с кресла, обнять и расцеловать Ариэла. Но я знаю, не любитель он этих человеческих нежностей. К тому же, он и так знает все мои невысказанные чувства и мысли.

 

Мы в молчании, не спеша допивали остывающий чай. Прощаться не хотелось. Я никак не мог подобрать нужные слова, а, возможно, они сейчас нам были и не нужны.

— И ещё! Всегда помни, что ты пылинка в руках Бога. — Вдруг снова заговорил мой гость на прощанье. — Его самая любимая драгоценная пылинка. И твоя матушка такая же бесценная для НЕГО пылинка. Каждого человека и всякое живое существо ОН безгранично любит, как своё дитя. Угаснут все звёзды, утихнут все звуки, пересохнут все реки, сгорят все планеты и звёзды. А Его Вечная Любовь к своим творениям будет неизменна даже и тогда. Всегда будет так же сильна, как и прежде. Помни это и не унывай. Я тоже помню о тебе и молюсь.

— Ариэл! Когда ты вернёшься ко мне снова? Чаю и восковых свечей я припас ещё не на один раз.

— Ты узнаешь, египтянин. Обязательно узнаешь в своё время. Когда тебе подойдёт срок вернуться к НЕМУ, я снова приду, сообщу и заберу тебя. А пока живи, пиши свои книги, радуйся всему, люби свою, ещё живую, мать, и за всё Благодари ЕГО. До встречи, мой друг.

 

Дождь уже перестал. Небо прояснилось.

Где-то там, за моим мокрым окном, в бесконечных дальних высях Небес, приближался к своему Вечному дому мой крылатый друг, служебный посланник Ариэл.

 

И вдруг я заплакал. Не горькими слезами жалости и близкой утраты. А тёплыми слезами светлой радости. И мне стало так хорошо и легко от этих, согревающих мою Душу, чистых, утешительных, почти детских, слёз.

Это мой добрый Ангел уже утешал меня слезами очищения, надежды и умиления. Знаю! Это он снова горячо молится обо мне ОТЦУ.

Сейчас я плачу, значит, не оскудела ещё до конца моя уставшая Душа. Значит, не обнищала, не засохла и не зачерствела от суеты земных хлопот и горестей. Значит, я истинно живой и верный, и жить буду вечно. Как и моя матушка — старушка, моя драгоценная родная пылиночка в добрых руках Любящего Бога.

 

 

 

Старый козёл

Николай Виноградов

 

На вид ей было лет двадцать пять, не больше. Настоящая русская красавица! Многие смотрят первым делом на ноги. Кто-то сначала оценивает зад, кого-то больше интересует грудь, а я, почему-то, всегда смотрю на лицо. Пусть даже все части тела женщины будут идеальны, но, если не понравится лицо, то остальное просто перестаёт меня интересовать. Я, конечно, не физиономист, но полностью согласен с определением Цицерона, что лицо является «зеркалом души». Личико несколько худоватое, кожа чистая и нежная. Маленький, курносый носик с тонкими, чуть ли не прозрачными и чётко обозначенными ноздрями. Маленький рот с довольно пухленькими, никогда полностью не смыкающимися губами, за которыми белели ровные зубки. Верхняя губка была очаровательно вздёрнута. Но самое главное место на лице занимали глаза. Огромные, как у куклы Барби, и чисто зелёные. Ресницы длинные-предлинные, чуть ли не до самой переносицы. И густые, как волосяной фильтр в моих сигаретах. Сколько уличной пыли, наверное, собирают за день эти «опахала». Бровей почти нет. Так, тоненькая, едва заметная ниточка. Волосы, не сказать, что некрасивые, просто она, видимо, совершенно не следит за ними. Да и причёска какая-то непонятная. Вернее, прически вообще нет, как таковой. Цвет волос жёлто-белый. Сразу видно, что искусственно крашенные перекисью водорода. По мере отрастания, у самых корешков, волосы показали свой натуральный тёмный цвет. Но все эти недостатки, на фоне таких глаз, превращались даже в достоинства.

 

— Что, отец, на свеженькое потянуло? Могу предложить свою сестрёнку. И квартирка найдётся. Не ахти какая, конечно. Унитаз не работает, краны заржавели, но диван нормальный. А хочешь, к себе веди, если есть куда. Не дорого, полторы штуки «деревянных» за час.

— А? Чего? — опешил я от такого неожиданного предложения.

Никогда ещё в жизни даже мысли не возникало покупать женщину. Тем более, которая в дочери годится. Накинув маску бывалого в таких грешных делах, заикаясь, ответил:

— Н-нет, спасибо! Слишком молода для меня. Да и не по карману. Но хороша! Только вот «брутто» на ней, мне кажется, далеко не соответствует «нетто». Хотя и не видел, но представляю. Плащик весь мятый и в пятнах. Что-то плохо ты следишь за своей "сестрицей", сынуля! Она, что, действительно тебе сестра?

— Давай, дуй отсюда, папаша! Любопытный слишком, — толкнул меня в грудь молодой подонок, одарив гневным взглядом.

 

Здесь, неподалёку, есть рынок. Пока шёл, всё думал об этом казусе: "Неужели дожился до такого состояния, что стал похож на возможного покупателя эдакой «свежести?". Стало даже интересно, на каком таком основании этот "сынок"-сосунок вдруг увидел во мне старого страдальца по женскому телу? Хотелось доказать ему, что он ошибся. "Тоже мне, сынуля выискался, прости меня Господи!"

Сходил, купил три розы. Взял в магазине бутылку водки и пяток свежих огурцов. Они по-прежнему сидели во дворе, на трубах теплопровода, спрятавшись за кустами от прохожих.

Выставил на газету свою водку с огурцами. Старая, пожелтевшая газета служила для этой компашки «шведским столом», на котором стояли две початые бутылки дешёвого «Портвейна-777» с двумя огрызками яблок и одним на всех пластиковым стаканчиком.

 

— Разрешите преподнести вашей сестре этот скромный букет, в знак преклонения перед красотой природы.

В компании, кроме «сестры с братом», сидели ещё две молодые «прошмандовки» с помятыми физиономиями, по которым даже приблизительно нельзя было определить их возраст. И ещё один парень, все руки которого были в наколках. «Сынок» сначала оскалился по-волчьи, сверкнув на меня злыми глазами, собираясь, видимо, обложить матом. Но, увидев пузырь водки, даже выдавил из себя подобие улыбки.

— Ну, присаживайся, папаша, раз такое дело! Рассказывай, кто таков?

— Угощайтесь, пожалуйста! Местный я, вон из этого дома. С похмелья малость, а выпить не с кем. Посижу с вами маленько, если не против. Я безвредный. Дмитрий меня зовут.

— Да без проблем! Я Джека, а это вот твой тёзка, "Малыш".

"Малыш" приподнялся слега, чтобы пожать руку ради знакомства. Рост его оказался полной противоположностью своего «погоняла». Под два метра, и весом, наверное, более центнера.

— Слышь, отец, может, красненького дёрнешь для рывка? По себе знаю, как с похмелья водка лезет, — предложил тёзка.

— Спасибо за понимание, сынок! Красное с детства не пью. Башка потом трещать будет.

"Сынков что-то у меня сегодня много объявилось, — подумал я с грустью. — Прямо-таки какая-то долгожданная встреча отцов и детей. Не приведи, Господи, иметь таких сыночков!"

 

Пьянка пошла полным ходом. Красавицу звали Светланой. Её большие глаза уже не казались такими красивыми. Слегка улыбнулась, приняв букет, понюхала один раз и бросила в траву за трубы. Потухли глаза, стали какими-то отрешёнными и безжизненными, как у наркомана.

"Да, наверняка, колется. Убить бы гада, который испортил такую прекрасную особь человеческого рода. Скоро совсем отцветёт, а там и до могилы рукой подать, — печально рассуждал я, наблюдая за девушкой. — Как же могло случиться, что в наш век наивысшего развития, цивилизация допустила такой промах? Конечно, молодость всегда будет отличаться избытком энергии. Она будет высыпаться через край, если не найти для неё отвода в нужную и полезную сторону.

Сам когда-то с друзьями гонял с грохотом на мотоцикле по ночным улицам, энергия выпирала дурью изо всех щелей. Но у нашего поколения была возможность строить БАМ, осваивать целину, возводить новые города.

Кажется, ещё совсем недавно наркомания была редкостью в нашей стране. Да, мы слышали, что где-то в Америке есть хиппи, в Италии есть мафия, Коза-Ностра, и всё такое, но до нас это никогда не доберётся. У нас пили, пьют и будут пить, но наркотики — это не для русских. А теперь почти в каждом подъезде валяются шприцы со следами чьей-то крови. Наркомания прогрессирует так быстро, что становится страшно за детей, за всю молодежь нашу. И, как вывод, за всё наше будущее. Высшей мерой нужно наказывать за распространение наркотиков. Хотя, что толку наказывать?

Людей, наверно, в природе стало слишком много. Расплодились. Вполне возможно, что сама природа стала контролировать уровень воспроизводства людских рас. Идёт естественный отбор, где выживает сильнейший. Или умнейший. А может, более везучий. Даже сильные и умные не защищены от этого злого рока. Вот и эта девочка, Света, может быть, из любопытства, присущего всем молодым, попробовала разок, другой. А может, помог кто-то втянуться. Заработал на ней чуток. Деньги-то не пахнут".

 

— Светка, тебе налить? Будешь?

— Бухну, пожалуй. Плескани соточку! Закуси не надо, розами занюхну.

— Она у нас балерина. Была раньше. В оперном театре имени Пушкина плясала!

 

"До чего же скотская и паскудная стала жизнь — ничего святого. Ни интереса, ни смысла, ни цели. А у этой Светки, наверное, родители есть, моложе меня. Прозевали, а теперь стало поздно воспитывать. Она их, наверное, просто на три буквы посылает. У всех проблемы, времени ни на что не хватает. Надо работать, зарабатывать деньги, иначе быстро окажешься, как у Максима Горького «На дне». Какая на фиг душа? За день так напахаешься, что доползти бы до дивана. Попялиться в «ящик», где чуть ли не на каждом канале стреляют, насилуют и убивают. Без острых сюжетов от нынешней жизни с её заботами не отвлечься. Первоклашки, идя в школу, пересказывают фильмы друг другу:

— Этот, значится, замочил мента из пистолета, а потом его свои же зачистили, чтобы следов не оставлять. Живьём в бетон сбросили...

Первый класс, семь лет пацану. Смерть человека, насильственная смерть, воспринимается уже, как совсем обыденное дело. Ещё и сказки-то, наверное ни одной сам не прочитал".

 

— Вот, только на один пузырь хватило. Восемнадцать рублей надо. Эй, Бичёвка, у тебя, вроде, было сколько-то.

 

"И пьют не хмелея. Это уже четвёртая бутылка водки. Да ещё плюс две красных, практически не закусывая. Все курят одну за одной. И ни в одном глазу. Ждут ещё какого-нибудь «спонсора — лоха», вроде меня, добренького "папаши". День длинный, будут пить, пока не упадут. Да-а! Цивилизация, твою мать! Уехать бы в глушь, в деревню куда-нибудь. Чистый воздух, природа! А где там работу найдёшь? На что хлеб покупать? — грустные мысли не унимались в моей захмелевшей голове. — Все судачат о скором конце света. Многие даже не сомневаются в этом. Всем миром умирать не так страшно, все давно готовы к этому. Чего ж дёргаться-то перед смертью? Пей, гуляй, наслаждайся, лови последние моменты счастья на этом свете!"...

 

"Что-то совсем засиделся здесь. Всё любовался на эту девочку Свету, как на удивительно красивый элемент природы. Она совсем спьянилась. Огромные глаза стали настолько безжизненными, даже страшными и отталкивающими. Начала много болтать, несёт всякий вздор неприятным голоском, срывающимся на визг, как у маленького недорезанного поросёнка. Через каждое слово мат, хлеще матроса Балтийского флота. Смотреть и слушать стало уже неприятно, даже противно. Надо двигать домой".

 

— Света, вам плохо. Вам обязательно нужно сейчас же идти домой. Я вам советую, дочка...

— Пошел ты на х..., старый козёл. На, забери этот сраный веник, папаша. Подари его своей мымре. И чтоб я никогда тебя больше здесь не видела!

Рейтинг: +3 Голосов: 3 178 просмотров
Комментарии (13)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика