6-й поединок 1/16 финала ОК-18

26 ноября 2018 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

Ловушка для любимого

Елена Русич

 

Алексей Юльевич Милованов медленно поднимался по широкой лестнице и неожиданно застыл на одной из ступенек в надежде поймать, наконец, ускользающую мысль. Навстречу спускалась девушка, и на летучее мгновение они встретились взглядами. В глазах что-то сверкнуло, память услужливо попыталась подсказать о чём-то давно минувшем, и в этот момент та самая мысль оформилась в словах. Облегченно вздохнув, он продолжил подъём, забыв о  промелькнувшей девушке.

Алексей Юльевич, выросший в профессорской семье, где главенствовала мать Милованова Изабелла Романовна, взлелеянный под её крылом, для окружающих казался неким недотёпой и человеком в футляре. Постоянно погружённый в свои никому не доступные размышления, он став дипломированным психологом, несколько лет весьма успешно работал психотерапевтом, и даже прославился своим умением разбираться во всех жизненных хитросплетениях своих пациентов, особенно у женщин, но эта деятельность увлекала лишь возможностью изучать психологию  каждой отдельной личности. Захотелось суммировать все наблюдения и, возможно, создать свою собственную теорию, а потому был рад занять вакансию преподавателя в институте, тем более, что можно было совмещать эту работу с практикой.

Он был так увлечён своими идеями, что проживал жизнь подобно моллюску в раковине. Он не чурался женщин, и привлекал их своим несколько изысканным обращением, но они приходили и исчезали, как только осознавали, что с ним «каши не сваришь», а, наоборот, предстоит варить эту кашу для него. Проведённая с ним ночь не давала ни единого шанса на дальнейшие отношения. Он и жил на два дома: или в милой однушке, или с родителями — в зависимости от текущего настроения. В общем, пробиться через эту «стену отчуждения» не удавалось даже матери. А та, как и все матери, мечтала о внуках, и была увлечена поисками той — единственной для своего сыночка (не забывая и о своих предпочтениях).

 

К началу учебного года он был готов всесторонне. Отредактирован цикл лекций, план занятий и семинаров, темы работ для студентов, и всё же очень волновался. Не знал, как его воспримут слушатели, хотя ораторских способностей и не занимать, но как увлечь их изучением людей?

Он зашёл в аудиторию, как триумфатор, и все послушно встали, приветствуя его. Постарался унять волнение, представляясь студентам, и уверенно  произнёс введение в тему лекции. Неожиданно дверь распахнулась, и в аудиторию впорхнула фея. Золотистые кудряшки обрамляли мраморное личико с огромными голубыми глазами, наполненные интересом. Стройные ножки в туфельках на немыслимо высоких каблуках могли свести с ума монаха. На плечике висела блестящая сумка с  наклейками. А платье! Нет, назвать платьем это сияюще-радужное одеяние, едва прикрывающее ножки, невозможно. Девушки, мгновенно оценив ситуацию, готовы были испепелить это диво. А с задних рядов все поднялись, чтобы, восхищённо причмокивая, получше рассмотреть новоприбывшую.

Алексей Юльевич потерял дар речи. Медленно осознав, что это не призрак, а живое существо, просипел:

— Кто вы?

— Я — Лана Лазарева, на лекцию. Немного запоздала, извините, — звонким голоском пропела фея.

— Вы случайно не ошиблись дверью, Лана Лазарева?

Девушка вернулась к двери, посмотрела и уверенно ответила:

— Нет, всё точно. У меня записано, — и процокала каблучками к первому ряду. Села, поправила подол, прикрывая ножки,  достала тетрадь и ручку, и взглянула на преподавателя.

Алексей Юльевич прочитал, именно прочитал лекцию, запинаясь при попытке посмотреть на слушателей и сталкиваясь со взором небесных глаз. Лекция была сорвана, поскольку разносился постоянный шепоток обсуждения. Закончив лекцию, попрощался и устремился к выходу, но это время фея выронила сумку, из которой чего только не высыпалось. Тут же окружили добровольные помощники, но скрыть от взгляда Алексея дивных ножек  не смогли.

Он был взбешён: эта блондиночка посмела испортить ему такую важную первую лекцию. Он, подобно Зевсу, готов был извергать гром и молнию на эту несносную фитюльку, и даже не обратил должного внимания на поздравления коллег с началом преподавания. Окончательно добила его сценка на улице. Лана в окружении почитателей направилась к стоянке авто, где стояла и её красненькая ауди. Сделав прощальный жест юношам, села и включила зажигание. К сожалению окружающих, надеющихся позабавиться действиями «блондиночки за рулём», девушка ловко вывела авто со стоянки и укатила восвояси.

 

К следующей лекции Алексей Юльевич готовился тщательно, перечитав её вслух, и в то же время с долей страха: что ещё учудит эта блондиночка. Но она явилась раньше многих и сидела в ожидании в первом ряду. К его изумлению и явному разочарованию мужского племени была одета в джинсовый костюм, а золотистые кудри были туго закручены на затылке. Взгляд голубых глаз был строгим и внимательным. Он даже растерялся от неожиданного перевоплощения кокетки в деловую студентку, но справился с волнением и начал читать лекцию, обращаясь как бы к ней. Текст помнил наизусть и потому говорил с таким вдохновением, что пришёл в себя только от непонятного шума: слушатели встали и аплодировали ему, как знаменитому артисту. Этим сильно смутили, в свою очередь он неловко раскланялся и торопливо вышел.

 

Но он напрасно надеялся, что его испытания закончились. Через тройку лекций «возмутительница спокойствия» пришла в элегантном брючном костюме с немыслимой причёской на голове и этим опять отвлекла студентов, которые шушукались меж собой беспрерывно. Потом в окружении кавалеров прогуливалась по коридору, изумляя мимо проходящих своим видом, звонким голосом и задорным смехом. Он невольно и сам залюбовался ею, и  вдруг почувствовал что-то нечто укола ревности в сердце.

На первом семинаре девушка сидела смирно и не отрывала глаз от преподавателя, но на вопрос ответить не смогла, из глаз полились потоки слёз, и занятие закончилось утешением «обиженной».

 

Так и шли дни, полные непредсказуемости для Алексея Юльевича, поскольку каждый раз Лана появлялась, как артистка, в новом одеянии, вызывая зависть девушек и восхищение юношей, то в мрачном настроении, и её пытались развеселить, то смешливой и задорной, собирая вокруг себя кружок воздыхателей. И каждый раз он ждал её с трепетом в сердце, ругая себя за недопустимую несдержанность. Уж ему, как психологу, как не знать, что женщина — это слабое, беззащитное существо, от которого зачастую просто невозможно спастись. Но он и не представить не мог, что попадёт в такую ситуацию, когда и нет спасения, но и нет желания спасаться.

 

В один из зимних дней Лана не пришла на занятие, и он ощутил ужасающую пустоту в окружающем мире. Лазарева простудилась! И это известие взбудоражило всех, в том числе и тех, кто втайне желал её исчезновения. И потекли дни, полные ожидания новостей о здоровье Ланы.

Оказалось, что без неё и учёба как-то застопорилась. Понять, в чём дело было невозможно, но какой же случился праздник, когда она в сиянии красоты и с пакетами, полными лакомств, наконец, появилась на занятиях.

И всё пошло по наезженной колее: лекции, семинары, консультации, приближалась первая сессия… Новый год промелькнул для Алексея незаметно, потому что без взгляда голубых глаз и жизнь казалась серой.

 

Алексей Юльевич, следуя в аудиторию для принятия зачёта, был несколько удивлён, отметив присутствие рядом с Ланой посторонней женщины. Мама? Зачем? Правда, память подсказала, что эта дама ему вроде знакома,  но откуда — вспоминать некогда. И всё же этот эпизод невольно отвлекал от дела.

И вот напротив сидит эта фея, мнёт в руках платочек, умоляюще взирает на него, и путается на каждом слове.

— Лазарева! Соберитесь с мыслями и отвечайте! — как можно строже пытался сказать Алексей Юльевич, хотя у самого сердце трепетало от взгляда голубых глазок.  — Не может же быть, что вы ничего не помните из прочитанного курса.

Голубые глазки наполнились слезами.

— Только не надо так расстраиваться! Я поставлю зачёт, но впредь готовьтесь тщательнее. Важно непременно идти последовательно от простого к сложному, иначе потом запутаетесь.

Слёзы потекли потопом. Смотреть на это невыносимо больно. Налил в стакан воды, подошёл и протянул девушке. Та встала, протянула руку за стаканом, и как-то странно случилось: часть воды выплеснулась на грудь Ланы. Алексей совсем растерялся, попытался исправить положение, но лицо девушки, её глаза и припухшие губки были так близко, что удержаться абсолютно невозможно. Поцелуй был наполнен блаженством рая.

— Да сколько же можно тиранить...- в аудиторию решительно вошла мать Ланы.  — А это что значит? Это такой зачёт, что ли? Преподаватель и студентка! Возмутительно!

Парочка, раскрасневшаяся донельзя, оторопело смотрела на прибывшую.

— Великодушно прошу простить, виноват, не сдержался! Но я люблю Лану и хочу жениться! — выпалил, полный смятения, Алексей.  — И немедля!

Немая сцена — а в двери аудитории уже просачивались свидетели необычной ситуации.

 

Так Милованов попал в струю самых невероятных событий! Знакомство с родителями невесты, знакомство с родителями жениха, семейные советы, встречи с родственниками с обеих сторон, беспрерывные обсуждения по поводу грядущей свадьбы, походы по магазинам  с самыми непредсказуемыми покупками — и это тогда, когда так хочется посидеть с невестой в тишине наедине, и испытать блаженство того поцелуя...

И вдруг! Телефонный разговор матери с кем-то, спор её с отцом и...

— Лёсик! К тебе можно?

— Конечно. Я внимательно слушаю, — оторвавшись от ноутбука, проговорил Алексей.

— Я не знаю, что ты натворил, но Лана отказывается выйти за тебя! В кои веки нашлась девушка, достойная во всех отношениях, и ты её потерял. — Изабелла Романовна залилась слезами.

— Мама! Кто тебе сказал такую ересь. Я люблю Лану, и она меня тоже. И только вчера мы с ней о многом разговаривали.

— Я не знаю, о чём вы говорили, но что-то случилось, раз девушка отказывается от свадьбы. Хорошо, не из-под венца сбежала. Может, кто сказал про твои старые связи, насплетничали. Какой позор! И с какими глазами я встречусь с её родителями, а ведь живут рядышком, постоянно встречаемся. Я уж не говорю про пересуды.

— Мама! Я немедля пойду и выясню, в чём дело. Но насильно замуж не берут. Как решит, так и будет.

— Вот и правильно, Лёсик! Ты у меня такой разумненький! Но ты уж поосторожнее с ней, поласковее. Может, кто с толку сбил, а она такая доверчивая. И не забудь купить цветы!

В сильнейшем волнении Алексей поднялся на лифте, подошел к двери и  позвонил.

— Здравствуй, любимая! Я без приглашения, извини.

— Ты уверен? — загадочный ответ. — Здравствуй, проходи на кухню, кофе сварю. Или чай?

Решительно прошёл, уселся к столу, огляделся. Понравилось: очень уютно. Всё просто, светло, и Лана такая милая — в домашнем халатике, в тапочках, две косички. И аромат кофе, и печеньеце в вазе. И вдруг бросило в жар: вот недотёпа. Так торопился, что и про цветы забыл. Но не бежать же снова.

— Лана! Ты мне такая нравишься ещё больше?

— Какая такая?

-  Вот такая — в халатике, с косичками.

— Ты же мне в любви объяснялся не такой, врал что ли.

— Нет, я тебя люблю в любом виде, но там ты для всех, я ревную ужасно. А здесь ты такая милая, домашняя, своя, и моя...

Она звонко рассмеялась, слегка засмущалась, разлила кофе по чашечкам и села напротив, подперев голову руками. От взгляда голубых глаз и улыбки стало горячо в сердце, но тут же вспомнил, зачем спешил.

— Лана! Мне мама сказала...

— Ох уж эти мамы, до чего же беспокойные. Всё-то им надо знать. Знаю, знаю, что именно сказала мама, — тихо рассмеялась и покачала головой.

— Но это серьёзно! Мама сказала, что ты отказываешься от свадьбы. У тебя  есть другой, ты меня не любишь и не любила? Почему сразу не сказала, я бы понял. Но ты же сама согласилась.

— Дорогой! Не надо так волноваться. Нет у тебя соперника, и у меня нет другого жениха или любимого. И я тебя люблю, давно, и хотела бы прожить жизнь с тобой. Но...

— Что но? — в волнении встал и подошёл к окну. — Если любишь, то к чему такие разговоры, девичьи капризы. Не надо темнить и придумывать отговорки. Лучше честно признаться, что и не собиралась выходить за меня. А я и поверил, дурачина, простофиля. Ты со мной поиграла, да? И теперь не интересно? И что ты хочешь?

— А ты — что хочешь? И действительно, любишь, или завихрение мозгов. Увлечение — это не любовь, всё закончиться, и что потом?

— О каком увлечении говоришь, не понял. Ты меня с ума свела, а теперь раздумала?

— Вот об этом мы и должны поговорить, прежде чем пойти в загс. Выслушай меня внимательно и без эмоций, и потом решишь, хочешь ли ты прожить со мной всю жизнь.

— Ты меня пугаешь! Что я такое не знаю, что помешает мне любить тебя?

— Не знаю, простишь ли меня, но обманывать не хочу. Начну с того, что я не твоя студентка и вообще — уже учусь в аспирантуре. И больше досаждать тебе на курсе не буду — в любом случае. Честно признаюсь, я хотела тебя увлечь, и соблазнила. Это вроде заговора. Наши мамы сговорились нас поженить, а я была с ними абсолютно согласна. Но ты же, как человек в футляре, недоступен, так занят своими идеями, что жизни и не замечаешь. Твоя мама всегда боялась, что тебя подхватит на крючок какая либо деваха, а ты и не заметишь. Так вот — таким крючком стала я. Ты отличный психолог, но теоретик. Для того, чтобы тебя встряхнуть, я и предстала перед тобой в разных образах. Представляю, как ты меня возненавидел, и понимаю, за что. А я рисковала потерять тебя навсегда.

И сама так и не поняла, как так получилось, что ты захотел жениться. Может, просто  увлёкся, поддался на время сложившейся ситуации.

Может, просто захотелось всем утереть нос — такая красотка и моя!  Поверь, мне так тоже не хочется. Я хочу, чтобы ты меня любил по-настоящему. Меня, а не хорошенькую куклу, вроде приза за старания. И поэтому я не хочу торопить события. И свадьба не главное, важно знать, зачем и почему. И сейчас я в тебе не уверена, потому что не знаю, что у тебя на душе. Мамы всегда торопятся, особенно, если цели одни. Но нам с тобой торопиться не стоит.

От такого откровения Алексей впал в ступор. Было над чем задуматься. Она права: вся его размеренная жизнь рухнула под напором любви  или страсти?  Нет, он не сомневался, что любит эту взбалмошную девицу, любит безоговорочно. И сейчас решается его судьба — станет ли она его женой или он её потеряет.

— Лана! И я должен поверить в этот бред? Если ты меня давно любишь, как говоришь, то, что мешало нам познакомиться раньше. Зачем все эти хитрости.

— Лёсик! -  прозвучало с грустью и болью. — Как познакомиться, если ты меня в упор не видел. Проходил мимо, не взглянув. Впрочем, и других женщин ты, навряд ли видел чётко. Вроде так, как надо. Именно потому я и решилась на этот эксперимент.

— Откуда знаешь это имя? Неужто мама уже проговорилась? И почему она так настойчиво желает тебя, именно тебя, мне в жёны. Откуда она тебя знает?

— Лёсик! И наши мамы давно знакомы и дружны, поэтому они так стараются связать нас. А ты, наверно, так и не вышел из своей скорлупы, как всегда  там и был. Лёсик! Лёсик! Домой! Пора обедать! — с выражением пропела Лана эти слова.

В голове вроде что-то щёлкнуло. В одно мгновение в памяти: солнце, зелень кустов, скамейка, книга в руках и надоедливая девчонка: приставалка, дразнилка...

Косички, высунутый язык, нелепое радужное одеяние.

— Кто ты? — вперился взглядом в голубизну, наполненную слезами. — Постой, постой! Светка? Ты та самая Светка с нашего двора? Но откуда, ты же уехала.

— Да, уехала, и давно приехала. И столкнулась с тобой на дороге, а ты и не заметил. Знаешь, как обидно, когда тебя забыли и не узнают. А я заново в тебя влюбилась. Да ещё и в институте постоянно вижу. А ты не узнал. И, правда, чего помнить то, что мимо пролетело.

— Светка! Светик-семицветик! Как я мог забыть? Но как узнать — ты стала такой красивой! — с нежным восхищением проговорил Алексей. — Но почему Лана?

— Потому что Светик-семицветик осталась там, в том дворе, где и Лёсик. Всё прошло.

— Нет, неправда, ничего не прошло. Я всё никак не мог понять, кого ты  мне напоминаешь. Что-то такое хорошее, светлое. И я, наверно, все годы тебя и искал, другие были не нужны. Мой семицветик! Я тебя нашёл? И я люблю тебя, именно тебя, поверь! Ты выйдешь за меня замуж?

И он прильнул губами к её губам, погрузившись в блаженство. И никто не мог помешать им.

 

 

 

Люба

Анатолий Агарков

 

Циклон шёл широким фронтом с востока на запад вопреки всем правилам и нормам. Меня он спЕшил с самолёта в Новосибирске. Администрация аэропорта объявила о задержке всех рейсов как минимум на два дня, предложила список пустующих мест в городских гостиницах и даже автодоставку до них. Желающих приютиться в комфорте оказалось много, и ещё несколько самолётов было на подлёте.

Решил не конкурировать, а стойко перенести тяготы и лишения портовой жизни. Пообщался с Билли посредством ноутбука.

— Как дела?

— Собираю первичную информацию.

Зная обстоятельность своего помощника, не удивился набившему оскомину ответу. Нам поручено разработать план мероприятий преобразований конкретного региона России согласно тем задачам, которые поставил Президент Федеральному собранию, Правительству и всему народу. Для этого надо было изучить климатические особенности и сырьевые ресурсы, выявить рациональное зерно, в которое следует вкладывать средства, удалить всё наносное, затратное. Итоговым документом должно стать экономическое обоснование перспективного развития региона, то есть, сколько средств и на какие цели потребуется. Всё это вменялось мне в обязанности, правда, на правах консультанта. Интересно также было посмотреть, как это будет получаться на практике.

По заданию Президента и собственному желанию летел на восток….

— Билли, чем Курилы будут процветать?

— Морепродукты, энергетика, туризм.

— Первое и последнее понятны. Энергетика?

— Неисчерпаема.

— ?

— Солнце, воздух и вода.

— Билли, ты чем так сильно занят – из тебя каждое слово приходится тянуть?

— Создатель, это ты сегодня тормозишь. Укачало в полёте?

— Давай по делу.

— Три тысячи часов в году светит солнце – лучевые батареи имеют право на жизнь?

— Имеют. Ветры дуют постоянно.

— И самая высокая в мире приливная волна.

— Огромная масса воды ежедневно туда-сюда, туда-сюда – грех не воспользоваться.

— Ожил, Создатель? Может, в шахматишки сгоняем, пока скучаешь, время коротаешь?

— Тебе нравится меня разделывать?

Эти слова, забывшись, произнёс вслух.

— Что? Что вы сказали? – рядом встрепенулся дремавший в кресле мужчина.

— Ничего, — захлопнул ноутбук и отнёс его в камеру хранения.

Пообедал в ресторане. Вышел на свежий воздух, посмотреть – кто украл солнце? Прогрохотал, садясь, самолёт. Будто реверсивный след за ним — закружились облака. Ветер усилился. Вот он, накликанный циклон. Снежные хлопья, ещё не касаясь земли, стеганули по зеркальным стенам, и они задрожали.

— Гладышев! Алексей!

Я обернулся. На ступенях аэровокзала приостановился мужчина с пакетом в руке. Что-то узнаваемое в изрытом оспинами щеках, сбитом на бок почти армянском носе.

— Не узнаешь? Я под дедом твоим ходил, в Управе…

Да, с этим человеком я где-то встречался. Возможно в ГРУ. Возможно в отделе деда, где немного поработал программистом.

— Какими судьбами? – он протянул руку. — Шпионские страсти? Не спешишь? Пойдем, поболтаем – вон мой мотор стоит. Сейчас снег повалит.

В машине:

— Так и не вспомнил?

Мы вновь сжали друг другу ладони и замерли, всматриваясь.

— Колянов я, Григорий. Ничего не говорит? Ну да, Бог мой, не загружайся. Я тебя знаю, знаю, кто твой дед. Из-за этого старого перхуна и кувыркнулся на гражданку. Теперь таксую. Представляешь, майор ГРУ десятки сшибает, развозя пассажиров. Дела, брат. Да я без обиды. На тебя, по крайней мере. Беляшей хочешь?

Я не хотел, но взял и стал жевать без энтузиазма – как бы чего не подумал.

Ему было лет сорок пять на вид. Возможно он майор, и служил в разведке. Возможно, мы пересекались где-нибудь в коридорах, но в делах никогда. Это я помнил точно.

— Служишь? – поинтересовался он.

Я пожал плечами – о службе не принято.

— Ну, дела, — это он о погоде за стеклом.

Из здания аэровокзала посыпал народ – пассажиры последнего рейса – кто на автобус, кто в маршрутки, кто в такси. К нам села пожилая парочка.

— В город, в гостиницу…

— Покатать? – спросил Колянов. – Поехали, чего тебе здесь париться?

 

На обратном пути машину занесло, задом выбросила на автобусную остановку. Под такси попал чемодан, его владелицу сбило бампером. Никто не пострадал: чемодан проскользнул между колёс, а девушка упала в сугроб. Мы подняли её с Коляновым, отряхнули, усадили в салон, потом он сползал за поклажей. Взялся за руль, а руки его заметно дрожали.

— Вот житуха, бляха-муха! Не знаешь, где сядешь, за что и насколько… Ушиблись? Сильно? Может, в больницу? А куда? Довезу бесплатно.

Видимо не в сугробе – от вьюги густые длинные ресницы приукрасил иней. Голос у девушки грудной, мелодичный, волнующий.

— Вообще-то в Лебяжье мне. Знаете? Село такое – в ста сорока километрах за городом.

Колянов присвистнул.

— Могу и туда, но не бесплатно.

— У меня только на автобус денег хватит.

— Студенточка? К мамочке под крылышко? Вот она-то и доплатит. Едем?

— Едем, — тряхнула девушка головой.

— Ты с нами? – повернул ко мне голову экс-майор.

— Мне бы обратно.

— Обратно из Лебяжьего.

Город промелькнул огнями, тусклый свет бросавшими сквозь пургу. В поле стало жутковато. Свет фар укоротили снежные вихри. Ветер выл, заглушая шум мотора. В салоне было тепло, и Колянов поддерживал неторопливый разговор.

— Так, студентка, говоришь? На кого учишься?

— В инженерно-строительном.

— Курс?

— Четвёртый.

— Скоро диплом?

— Ещё практика будет, технологическая.

— Сейчас на каникулах?

— Да, сессию сдали и по домам.

— Отличница?

— Конечно.

Колянов бросал на девушку взгляды через салонное зеркало и улыбался. Я скучал рядом. Девушку не видел, в разговоре участия не принимал и думал, что в кресле аэровокзала с Билли на коленях (ну, правильнее-то – с ноутбуком) мне было бы уютней.

 

Прошёл час, другой...

Ветер выл, метель мела, мотор рычал, прорываясь сквозь заносы. И вот…

— А чёрт!.. – выругался Колянов, когда его автомобиль впоролся в снежный бархан и не пробил его, задрожал на месте, истошно вереща мотором. – Всё, приехали.

С трудом открыл дверь и вывалился из машины. Пропал в темноте и снежных вихрях. Вернулся запорошенный, без стеснения ругался матом:

— Вперёд не пробиться. Будем возвращаться.

— Может толкнуть? – предложил я

— Сначала откопаемся.

Бывший майор выключил мотор и выбрался наружу. Вернулся, чертыхаясь пуще прежнего.

— Иди, толкай, внучок, попробуем.

С раскачки мы выцарапали машину из сугроба. Развернулись. Поехали обратно. Метель набила снегу во все щели моей одежды. Теперь он таял, и мне было противно. Я злился на пургу, на Колянова, на своё безрассудное согласие покататься.

Испортилось настроение и у бывшего разведчика.

— Слышь, как тебя, платить думаешь?

— Люба, Любой меня зовут.

— Да мне плевать. Ты платить думаешь?

— А как я домой доберусь? У меня нет больше денег.

— Ты дурку-то не гони – мне твои гроши не нужны. Дашь мне и моему приятеля. А хошь, мы тебя вдвоём оттянем – студентки, знаю, любят это.

— Вон деревня, высадите меня. Я отдам вам деньги на автобус.

— Ты в ликбезе своём в уши дуй.

Колянов резко затормозил – я чуть не врезался в лобовое стекло – выключил мотор. Похлопал дверцами и оказался на заднем сиденье рядом с девушкой.

— Чего ломаешься, дурёха? Обычное бабье дело – тебе понравится.

— Отпустите меня, — плакала девушка. – Я в милицию заявлю. Вас найдут.

— Я тебе щас шею сверну – повякай ещё.

Он навалился, девушка визжала, пуговицы её верхней одежды трещали, отлетая. Я не мог больше молчать.

— Слышь, ты, полковник недоделанный, отпусти девушку.

— Повякай у меня, внучок, я и тебе башку заверну.

Я знал, на что способен майор ГРУ, оперативник, но оставаться безучастным больше не мог. Выскочил из машины, открыл заднюю дверь, сбил с его головы «жириновку», схватил за волосы. Ударил ребром ладони — метил под ухо в сонную артерию, да, видимо, не попал.

Он обернулся ко мне, зарычал:

— Урррою, сучонок!

Ударил его в лоб коротким и сильным ударом – тем страшным ударом, от которого с костным треском лопаются кирпичи. Показалось, хрустнули шейные позвонки. Майор тут же отключился, выбросив ноги из машины. Девушка выскочила в противоположную дверь – стояла в распахнутом пальто, без шапочки. Роскошные волосы трепал ветер. Она плакала, зажимая рот кулаком. Меня она тоже боялась и пятилась.

— Не бойтесь, — сказал. – Мы не приятели.

— Чемодан… чемодан в багажнике.

Рванул крышку багажника – оторвал какую-то жестянку. Со второй попытки замок багажника сломался. Подхватил чемодан.

— Бежим.

С дороги сбежали, а полем шли, утопая по колено в снегу. Темневшая вдали деревня приближалась, вырисовывались контуры домов. Где-то распечатали шампанское, потом другую бутылку. Я оглянулся. У брошенной машины чиркнули зажигалкой, и тут же хлопнула очередная пробка.

— Ложись!

Толкнул девушку в снег и сам упал рядом.

— Вы что?

— Он стреляет.

Лежать смысла тоже не было – подойдёт и прищёлкнет в упор. Поднялся и помог девушке.

— Идите впереди.

Закинул чемодан за спину – хоть какая-то защита. На дороге заверещал мотор. Кажется, уехал Колянов.

 

Вот и деревня. Мы постучали в ближайшую избу. Сначала в калитку ворот – тишина, не слышно и собаки. Перепрыгнув в палисадник, забарабанил в оконный переплёт. Зажёгся свет. Из-за белой занавески выплыло старческое лицо, прилепилось к стеклу, мигая подслеповатыми глазами. Я приблизил своё, махая рукой – выйди, мол, бабуля.

Тем временем, из-за ворот крикнули:

— Хто тама?

— Дедушка, впустите, пожалуйста, — попросила моя спутница. – У нас машина на дороге застряла. Замерзаем.

Отворилась калитка ворот. Бородатый, крепкий дедок, стягивая одной рукой накинутый тулупчик на груди, другую прикладывал ко лбу, будто козырёк в солнечную погоду.

— Чья ты, дочка?

Я выпрыгнул из палисадника, протянул руку:

— Здравствуйте.

— Да ты не одна.… Проходите оба.

Старик проигнорировал мою руку, отступил от калитки, пропуская. На крыльце:

— Отряхивайтесь здесь, старуха страсть как не любит, когда снег в избу.

Но хозяйка оказалась приветливой и участливой старушкой.

— Святы-божи, в какую непогодь вас застигло.

Она помогла моей спутнице раздеться, разуться. Пощупала её ступни в чёрных колготках.

— Как вы ходите без суконяшек? И-и… молодёжь. Ну-ка, иди за шторку, раздевайся совсем.

Дамы удалились в другую комнату. Я разделся без приглашения. Скинул обувь, которую только в Москве можно считать зимней. Глянул в зеркало, обрамленное стариной резьбой, пригладил волосы. Протянул хозяину руку.

— Алексей.

— Алексей, — придавил мне пятерню крепкой своей лапой хозяин. – Петрович по батюшке. Морозовы мы с бабкой.

За шторкой ойкнула Люба.

— Что, руки царапают? Кожа такая – шаршавая. Ничё, ноги потерпят, а титьки-то ты сама, сама…

По избе пошёл густой запах самогона.

— Слышь, Серафимна, и нам ба надо для сугревчика вовнутрь.

— Да в шкапчики-то… аль лень открыть?

— Чего там – на полстопарика не хватит.

Однако налил он два чуток неполных стакана.

— Ну вот, вам и не осталось.

— Достанем, чай не безрукие, — неслось из-за домашних портьер, и меж собой. — Одевай-одевай, чего разглядывашь – всё чистое.

Алексей Петрович поставил тарелку с нарезанным хлебом, ткнул своим стаканом в мой, подмигнул, кивнул, выдохнул и выпил, громко клацая кадыком. Выпил и я. Самогон был с запашком, крепок и непрозрачен. В избе было тепло, но я намёрзся в сугробах дорогой и не мог унять озноб. А тут вдруг сразу откуда-то из глубин желудка пахнуло жаром. Таким, что дрожь мигом улетела, на лбу выступила испарина. Стянул через голову свитер и поставил локти на стол. Голова поплыла вальсируя.

Дед похлопал меня по обнажённому бицепсу.

— Здоровяк, а ладошки маленькие – не работник.

— Почему вы так решили?

— А вот сейчас проверим. Серафимна, ты думаешь кормить гостей?

Шторки раздёрнулись.

— А вот и мы, — провозгласила хозяйка, впуская мою спутницу в кухню. – Ну, какова? А поворотись-ка.

Люба растянула подол старинной юбки, покружилась и опустилась в реверансе. Всё это ей прекрасно удалось. Я смотрел на неё, широко распахнув глаза – спутница моя была прекрасна, несмотря на нелепый прикид. Кожа безупречно стройных ног рдела – но это от растирания. Поясок юбки стягивал удивительно тонкую талию. Ситцевую кофточку высоко вздымали свободные от привычных доспехов груди. Глаза, губы, ямочки на щёчках, эта умопомрачительная улыбка.…

 

Тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет, я не пьян, не настолько, просто девушка хороша – убеждал себя.

От Любаши не ускользнул мой восхищённый взгляд – взгляд открытый, чистого и честного парня. Возможно, я ей понравился тоже. А может, просто в избе больше некого было очаровывать – ну, не деда же, в самом деле, к тому же женатого. То, что ей нравилось покорять и очаровывать, понять можно было по искромётному взгляду жгуче-чёрных очей, лукавой улыбке, подвижным губам, которые, казалось, так и шептали – ну, поцелуй нас, поцелуй.

Красоту моей спутницы заметил и дедок. Он густо крякнул, разливая самогон из принесённый женой стеклотары:

— Вот за что хочу выпить – так за бабью красу. Помнишь, Серафимна, как за тобой парни табунились – всех отбрил. Сколько морд покровявил…. Ты чего жмёшься?

Прозвучало почти с угрозой. Я покачал головой и отставил наполненный стакан. Люба кольнула меня лукавым взглядом, подняла стопочку, чокнулась с хозяйкой и лихо выпила. Замахала руками, прослезились глаза, но отдышалась. Выпила бабка. Выпил дед. Все смотрели на меня. Но я был неумолим.

— Не работник, — резюмировал хозяин.

Я погрозил ему пальцем:

— Торопитесь.

— Щас проверим. Ну-ка Серафимна, тащи гуська.

— Да он стылый.

— Тащи-тащи.

Из сенец доставлен был на подносе копчёный гусь – откормленная птица кило этак пять.

— Съешь – пушу ночевать, нет – ступай к соседям.

Бабка ободрила:

— Да не слухайте вы его: напился и бузит.

Есть не пить – я отломил птице лапу – некуда ей теперь ходить.

Когда-нибудь ели копчёную гусятину? Вот и я в первый раз. На языке – вроде вкусно, на зубах – резина резиной. Пять минут жую, десять – проглотить нет никакой возможности. Выплюнуть да к соседям пойти, попроситься на постой? Смотрю, Люба к лапке тянется, навострила коралловые зубки свои. На, ешь, не жалко – спасёшь меня от позора.

Мы обменялись взглядами. Э, голубка, да ты захмелела. Не пей больше, а то возьму и поцелую. Впрочем, это мне надо выпить, чтобы насмелиться. У всех уже налито, а моя посуда и не опорожнялась. Я схватил стакан, как последнюю гранату – погибать так с музыкой…

 

Чёрт, зачем напился?

Закончили вечерять. Хозяйка с Любашей убрали со стола и удалились в сенцы. Потом до ветра пошли мы с дедком. Я вышел в майке и ту стянул, не смотря на пургу. Растёрся снегом по пояс. Дед пыхтел папиросой и посматривал на меня с одобрением. Бросив и притоптав окурок, хлопнул по голой спине:

— Уважаю.

Хозяйка:

— Я вам на полу постелила – не обессудь. Кровать сынова, как погиб на службе, не расправляли – святое.

И всхлипнула. Дед кинул мне на плечо льняное полотенце.

В полумраке комнаты с трудом проявлялись контуры стола, кровати, двух стульев. На полу белела постель – где-то там лежала Люба…. Я стянул брюки, носки – все, что было, кроме плавок – осторожно влез под одеяло. Холодным бедром коснулся горячей ноги – она вздрогнула.

— Спишь? Прости.

— Нет. Но только ты не приставай, — и обняла мои плечи.

Наши губы безошибочно нашли дорогу и слились в долгожданном поцелуе….

Потом мы уснули. Потом проснулись. За окном было темно, и выла вьюга. За шторкой густой храп накрывал чуть слышное посапывание.

— Нам завтра попадёт, — Любин шёпот протёк в моё ухо.

— За что?

— Тс-с-с… Постель мы замарали.

— Почему?

— Дурак. Я ведь девушка была…. Была, пока тебя не повстречала. Вот, что теперь делать? А вдруг ребёнок будет.

— Что делать… — я притянул Любину голову на плечо, чмокнул в нос, взял в ладонь крупную упругую грудь. – Жениться, вот что.

— Ага, — моя спутница глубоко вздохнула, стала пальчиком нарисовывать круги на моей груди вокруг соска. – Жениться…. Я тебя совсем не знаю.

— Если спать не хочешь, расскажу.

Мы шептались и ласкали друг друга, пока не почувствовали новый позыв страсти. Потом опять уснули.

День пришёл, вьюге по барабану — метёт, воет и несёт.

— Отвернись, — сказала Люба и выскользнула из-под одеяла.

Я, конечно, человек воспитанный, интеллигентный, но.… Но она стояла спиной, и я подумал – зачем?

Девушка действительно была красива. Это не было пьяной фантазией. Особенно фигура – безупречна! Длинные стройные ноги, узкая талия и развитые бёдра с крутыми ягодицами. В личике присутствует определённый шарм – если полюбить, то краше и не надо.

 

— Вставай, лежебока, — Люба выдернула из-под меня простынь, в красных пятнах, скомкала, хлопнула по голове. – Кто-то жениться обещал.

А что, была, не была – я мигом, только штаны надену. В конце концов, от добра зачем добро искать – девушка что надо, характер, чувствуется, неплохой. Пора жениться, Алексей Владимирович. Семья, дети – социальный долг обществу. Вон Даша ради долга гражданского всем пожертвовала. Эх, Даша, Даша….

Попили чайку. Хозяева по-прежнему приветливы, оставляют переждать непогоду, но спиртным не угощают.

— Где у вас власти заседают?

— По улице пойдёшь, мимо не пройдёшь – флаг тама.

— Ты со мной? – спросил Любу.

— Стираться буду, — укоризненный ответ.

 

Администрацию нашёл. Зашёл. Люди работают – ненастье трудовой дисциплине не указ. Хотя, какая работа – отбывают. Я вошёл – все глаза на меня. Показал пальцем на дверь с табличкой. Закивали – на месте, мол. Постучал, вошёл, показал удостоверение Администрации Главы государства. Сельский Глава закашлялся.

— Чем могу служить?

— Брак зарегистрировать можете?

— То есть?

— Пожениться мы хотим….

— Когда?

— Сию минуту.

— Простите, есть определённые правила – сроки, прописка. Вы, как я вижу, человек приезжий…. А девушка ваша?

— А если будет звонок оттуда? — потыкал пальцем в потолок.

Глава опасливо покосился на палец и потолок, промолчал, пожав плечами. Я достал мобилу. Она спутниковая – по барабану все расстояния. Набрал номер, в двух словах объяснил желание. Добавил твёрдо – мне надо.

На том конце коротко хохотнули:

— Ну, ты Гладышев, что-нибудь да отчебучишь. Наши поздравления. Есть кто рядом?

Я передал трубку местному Главе. Тот взял её кончиками пальцев, косясь с опаской.

— Да…. да…. да…

Потом назвал себя и опекаемое им поселение.

За окном надрывается вьюга. Мы молча сидим и смотрим на чёрный аппарат, который должен разразиться трелью и приказать хозяину кабинета объявить нас с Любой мужем и женой. Сидим, молчим, ждём. Мне надоело.

— Магазин далеко?

— Так это… здесь же – с обратной стороны.

Нашёл, вошёл, огляделся. Выбор не велик, но для села вполне приличен. Бросил взгляд в кошелёк – кредиткой здесь не размашешься. Наличка ещё есть.

— Доставочку обеспечите – закажу много.

— А куда? – молодая располневшая продавщица была само обаяние.

— Вот если по этой улице пойти туда, с правой стороны последний дом.

— Так это Морозовых дом.

— Да-да, Морозовых.

— Родственник что ль?

— Не важно.

Загрузил в пакеты шампанское, коньяк, фрукты и конфеты. Остальное обещали доставить. Вышел на крыльцо – Глава бежит, простоволосый, в пиджачке, как сидел.

— Позвонили,… позвонили …. от самого губернатора позвонили. Где ваша невеста? Где остановились-то? Сюда подойдёте или мы к вам?

— Вы к нам. Алексея Морозова дом знаете?

— Деда Мороза? Кто ж его не знает?

Свидетелями стали наши хозяева. Шокировало их не скоропалительность нашего решения, а суета и угодливость сельского Главы. Видать, не простые мы люди, раз он в дом примчался с печатью и книгой записей актов гражданского состояния.

Люба приняла всё, как должное, и бровью не повела.

 

Наутро Глава прислал свою Ниву, и конвоируемые бульдозером мы двинулись в Лебяжье. Впрочем, пурга начала утихать ещё с вечера. Ночью даже вызвездило, и тряпнул мороз. Утром ещё задувало немного, а потом брызнуло солнце.

Мы сидели на заднем сиденье и без конца целовались. Даже ночью моя молодая жена не была такой суперактивной. Обида кольнула сердце: она рада, что едет домой, едет не одна, с мужем — москвичом, красавцем, богачом, перед которым стелятся сельские Главы. И за сутки супружества ни одного слова о любви. Впрочем, и я не проронил. Обстряпали свадьбу, как коммерческую сделку. Вот мама обидится. Поймёт ли? Не поймёт и не простит – ей кроме Даши никто не нужен. Эх, Даша, Даша….

 

Новые родственники встретили меня без энтузиазма, прямо скажем, настороженно. Угостили, конечно. А когда теща стелила нам постель, так горестно вздыхала, что мне ложиться расхотелось. Утром, когда заскрипели на кухне половицы, Люба сбежала от меня в одной сорочке. Я не спал.

— Ну, рассказывай, дочь, — приказал густой бас.

Вскоре из кухонки послышались всхлипы. Лежать, слушать, терпеть всё это не осталось сил.

— Доброе утро! – моя приветливая улыбка растопила бы и снежной бабе сердце.

Родственники угрюмо молчали. Люба, подперев спиной печь, закусив нижнюю губу, чтобы не расплакаться, отвернулась к входной двери. Тесть сидел за столом, опустив могучие плечи и бороду. Тёща промокала глаза кончиком платка в углу под образами. Волчонком смотрел тринадцатилетний шурин.

Тесть, после тягостной паузы:

— Ты это, вот что, мил человек, сбирай манатки и дуй отседова – не распознали мы в тебе родственника. Любка сглупила да одумалась. Так что, звиняй и прощевай….

Что тут ответишь? Чёрт, как мне с бабами-то не везёт! Только стыд да головная боль от всех этих любовей.

Оделся трясущимися руками, шагнул к двери. Стоп. Что же я делаю? Обернулся. Ах, кержаки сибирские, мать вашу…. Лёшку Гладышева, советника Президента России, в шею, как паршивого щенка пинком?

— А ты что стоишь? – рявкнул я на жену. – Гонят, значит поехали.

Люба подняла на меня заплаканные глаза. В них – боль, страх, растерянность и… любовь. Да любовь – страсть, верность, обожание, благодарность. Так смотрит любящая женщина на своего мужчину. Так смотрела на меня Даша в дни нашего счастья.

Пауза. Тишина. Ходики на стене, как Кремлёвские куранты.

— Тебя за косу тащить?

И Люба сорвалась с места, кинулась в спальню, рискуя растерять на бегу груди. Чемодан хлопнулся на кровать, бельё полетело в него. Люба одевалась второпях — боялась, что уйду и не дождусь.

Первой очнулась тёща.

— Отец, да ты что? Ну, поженились – тебя не спросились – и пусть живут. Не пущу.

Она забаррикадировала собой дверь в спальню. Потом решила, что дочь ей так не удержать, бросилась ко мне.

— Ты прости нас, мил человек, не слушай старого хрыча. Не горячись, раздевайся, — она расстегнула куртку и вдруг, уткнувшись носом в мой свитер, заплакала.

Я обнял её за плечи. Тесть встал и вышел, за ним щурячок – взгляд его не подобрел.

Понемногу страсти улеглись. Стали разговоры разговаривать, будто заново знакомиться.

— Так что, дочка, звиняй – не предупредила. Я к тому, что не готовы мы свадьбу тебе справлять.

Уяснив, о чём он, сунул руку в портмоне и выложил на стол всё, что имел. Для села это были большие деньги, очень большие. Все смотрели, как завороженные. Но Люба подошла и ополовинила их:

— Для застолья и этого хватит.

Началась суета предсвадебная, родня набежала. Столы крыли через две комнаты.

Люба, уловив момент:

— Давай останемся: в Новосибирск сгоняем, купим кольца, платье свадебное мне, костюм тебе – куда ты так спешишь?

— Давай уедим, ведь я на службе – а кольца, платья по дороге купим.

— Ты сказал платья?

— Ага.

— Ты много получаешь?

— Достаточно.

— Сколько будешь выделять мне на наряды?

— Как любить будешь.

Люба чуть не соблазнила меня в переполненной народом избе.

В разгар застолья пробрался ко мне щурячок:

— Слышь, зовут тама….

 

Вышли за ворота. Несколько парней покуривают. Вида вобщем-то не воинственного. Ага, вот он – вызывало. Парень крупный. С лицом топорной работы и в белых бурках – сельский модник.

— Ты что ль жених? Щас морду буду бить: Любка-то моя.

— Если я вам это позволю, — процитировал Дартаньяна.

Он шагнул ко мне, переваливаясь, как медведь, на кривых и крепких ногах. А я бочком-бочком в сторону, на оперативный простор. Кинул взгляд на зрителей – парни в прежних позах, ничуть не сомневаются в исходе поединка.

Он ударил. Но так неожиданно, что я чуть не пропустил удар. Ждал всего – левой, правой, в лицо, живот. А он ногою в пах.

На каждый удар есть с десяток контрприёмов – отрабатываются они до автоматизма. Шаг в сторону – нога летит мимо. Присел, подсёк – соперник мой хряпнулся на спину, утробно хлюпнув внутренностями.

— Не ушибся?

Среди парней прокатился смешок. Цирк! Я готов был продолжать представление. А соперник в борьбе за руку моей жены вдруг сел и заплакал:

— Слышь, отдай мне Любку. Ты не знаешь, как я её люблю. Откуда взялся?

Разыскал глазами шурина:

— Сбегай, Санька, за водкой – откупную ставлю за Любу.

Смышлёный мальчишка мигом вертанулся – бутылки нёс в руках и подмышками. Следом спешила Люба — нарядная, расстроенная.

— Только попробуйте!

Шагнул к ребятам, протянул руку:

— Алексей.

Парни здоровались, свёртывали пробки с бутылок, пили из горла, не закусывая. Люба гладила по голове моего соперника и приговаривала:

— Вовка, ты Вовка….

Он пьяно рыдал, размазывая кулаками по лицу слёзы и сопли.

Вот так, ребята, я женился.

Рейтинг: +4 Голосов: 4 246 просмотров
Комментарии (17)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика