1-й поединок 1/8 финала ОК-18

4 января 2019 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

 

Банкир

Александр Паршин

 

Человек с занесённым ножом приближался, изуродованное шрамами лицо выражало ненависть.

«Откуда он взялся и, где его друг? — подумал Турка, отступая к каменной тюремной стене. Тут же появился другой заключённый с ножом. — Но это было четверть века назад. Сейчас я банкир. Откуда они взялись? Я старый, мне не справиться с ними».

Их глаза горели сатанинским огнём, освещая заострённые скулы, обтянутые тонкой кожей. Подошли вплотную, обдав тяжёлым запахом прошлого, и стали наносить удары ножами в грудь. Сердце застучало тише и, стукнув в последний раз, остановилось.

 

«Мерседес» остановился в тени каштанов. Водитель, выскочив из него, открыл заднюю дверцу. Из машины вышел грузный пятидесятилетний мужчина в дорогом, идеально подогнанным по фигуре костюме, и лишь отсутствие галстука наводило на мысль, что в прежние годы одежда его не была столь изысканной.

«Какой дурацкий сон, — ухмыльнулся мужчина, — а на пятницу те сбываются. Получу сегодня пулю от наемного убийцы. Глупость все эти сны, а реальность вот она, передо мной!»

Господин Бархударов каждое утро наслаждался этим моментом. Он, бывший уголовник по кличке Турка, выходит из шикарной машины и поднимается по гранитным ступенькам самого большого банк в городе, своего банка.

Прошло семь лет, как владелец банка вышел на свободу и построил это огромное современное здание. Предыдущее десятилетие он провел в колонии строгого режима.

Это была третья судимость. Добровольная. Его нашли, в начале лихих девяностых, сильные мира сего. Они крали миллионами, не рублевыми – долларовыми. Но кто должен был за всё это ответить. Ему оставляли всего десять процентов от украденного, но суммы были просто огромными. Посадили лишь его. Десять лет, конечно, большой срок. Но он не жалеет, что отдал десять лет своей жизни.

Перед тем, как его отправили по этапу, Турка смог передать все деньги двум молодым талантливым экономистам на развитие своего бизнеса. И поставил надёжного парня по кличке Костолом охранять их. Турка не ошибся в выборе. За десять лет молодые бизнесмены увеличили его капитал в десять раз, а за последние семь – ещё в десять.

Экономисты и верный телохранитель имеют по десять процентов от всего созданного и продолжают увеличивать свои богатства. Он имеет семьдесят и не мешает им.

 

Выбежал его личный секретарь Геннадий Витальевич Арбузов.

«Одет не хуже графа, — покачал головой Бархударов, — а «шестерит», как последняя шестёрка на зоне. Но свои десять штук баксов в месяц, плюс премиальные отрабатывает сполна».

— Здравствуйте, Сергей Иванович! Вам звонила жена, просила передать, чтобы вы ни волновались, — начал тот хорошо поставленным голосом. – Дочка ваша вернулась. С ней всё в порядке. Артём Владимирович держит ситуацию под контролем.

«Боже мой! — усмехнулся про себя банкир. — Семь лет прошло, а всё не могу привыкнуть к своему положению.

Сергей безумно любил свою жену, ждавшую его десять лет из тюрьмы. После возвращения он взял её фамилию, чтобы люди навсегда забыли Турку. Сергей Иванович души не чаял в своей дочери, гордился своим сыном, помогающим вести семейный бизнес.

— Какие дела на сегодня? – спросил он властным голосом.

— Сначала приём просителей, ждущих от вас спонсорской помощи. Далее, открытие детского садика. Вы обещали им ленточку разрезать. И у меня есть сюрприз.

— Просителей много?

— Человек двадцать.

— Сегодня примем двоих, остальные – свободны, — на лице Сергей Ивановича появилась улыбка. — Затем разопьём твой сюрприз и поедем на открытие детского садика. Дальше – по обстоятельствам. Зови попрошаек!

 

— Здравствуйте, Сергей Иванович! – слегка поклонилась зашедшая пожилая женщина. – Я директор дома престарелых номер один, Анна Борисовна Вдовина. У нас водопровод в полную негодность пришёл, на каждой трубе по десятку «хомутиков»…

— Геннадий Витальевич, — обращаясь к секретарю, прервал её мольбу всемогущий спонсор, — замени водопровод полностью. Давай следующего!

— Спасибо, Сергей Иванович! — радостно поклонилась женщина и спиной вышла за дверь.

Следующим зашел парень, совсем мальчишка. Одет вопиюще безвкусно, с замысловатой прической.

— Господин Бархударов, проблема у нас, — начал тот довольно независимым голосом. — Я, Павел Клёпин, со своими корешами шансон пою. В городе мы лучшие. Нам на конкурс «Песня Урала», попасть надо, но у них взнос штука баксов с каждого. В администрации сказали: «облом».

— Стоять! — рассмеялся хозяин банка. — Давай по-порядку! Шансон, как понимаю, это «блатняк» по-современному.

— Не совсем, — улыбнулся парень. — Можно я вам диск поставлю? Сами послушаете.

Секретарь взял из рук парня диск и вставил в компьютер. На мониторе появились трое ребят, и Павел запел песню.

«Всё же «блатняк», — про себя улыбнулся Сергей Иванович, вспоминая свою нелёгкую юность. — Но как красиво поёт, «фраер»!

Дослушал песню до конца и жестом приказал выключить. Парень весь напрягся, ожидая важного для себя решения.

— Геннадий Витальевич, — задумчиво начал банкир, — организуешь им поездку по полной программе. Это, во-первых. Во-вторых. У меня в ресторане поют какие-то ненормальные, и ты платишь им по штуке баксов за вечер. Почему бы не платить эти деньги ему? Думаю: он не откажется.

— Я, да вы что…. да, мы…, – залепетал ошарашенный парень.

— Приём закончен! – махнул рукой банкир. — Доставай свой сюрприз!

Но тут дверь открылась и в кабинет влетела женщина лет тридцати пяти и, подойдя вплотную к столу, заговорила громким голосом:

— Я директор дома престарелых номер два, у меня совершенно нет лекарств, не говоря обо всём другом.

— Геннадий Витальевич, это кто? — злым голосом перебил её Бархударов.

— Директор дома престарелых номер два, Ирина Константиновна Ласточкина.

— Что ей здесь надо? – не любил банкир, когда с ним разговаривали на повышенных тонах, и полностью игнорировал присутствие женщины. — Мы сегодня каким-то престарелым подали.

— Месяц назад этот дом отошёл к нашему городу от посёлка Петровка, — стал докладывать секретарь. — Они там в каком-то бараке живут.

— И что, я теперь должен кормить и этих? Других инстанций нет?

— Да идите вы со своими деньгами знаете куда!? – зло прошептала женщина, направляясь к выходу, у двери повернулась. — Ваши бы родители так пожили, как они живут.

— Психопатка, — проворчал банкир.

«Съездить, что ли к своим, узнать, живы ли?» — на мгновение мелькнула мысль.

Такая мысль иногда мелькала в голове господина Бархударова, но всегда лишь на мгновение. Двадцать пять лет назад, на суде перед вторым сроком, отец, ярый коммунист, во всеуслышание объявил, что отрекается от сына, и ноги того более не будет в его доме. Четверть века он не знает об их судьбе. А до родного посёлка менее ста километров.

— Сергей Иваныч, оцените качество моего сюрприза! — прервал раздумья голос секретаря.

Шеф втянул носом аромат напитка и сделал глоток, затем внимательно рассмотрел этикетку:

— И сколько стоит эта бутылка?

— Двести тысяч рублей.

— Неплохо, — улыбнулся банкир. — Я в смысле вкуса. Ладно, наливай ещё по одной, и поехали в садик!

 

Господин Бархударов, в сопровождении секретаря, гордо вышел из своего банка. Увидев на центральной дороге какое-то столпотворение, слегка кивнул головой.

— Это какой-то водитель на КамАЗе врезался в наш столб, — тут же сообщил Арбузов.

— С каких пор возле моего банка стали КамАЗы ездить?

— Он дальнобойщик, не местный. Сегодня всё будет исправлено.

— Как ты, Гена, ухитряешься всё держать под контролем? – и, обращаясь к водителю, приказал. — Давай вокруг и помедленней! Давно хотел посмотреть свой банк с тыла.

Машина медленно объезжала высокую ажурную изгородь, а хозяин делал секретарю замечания:

— Почему деревья такие невзрачные?

— Это не совсем деревья, просто высокий кустарник. Хотят сделать, как у английских лордов в их замках.

— А это, что за драка? — спросил Сергей Иванович, увидев, как два бомжа бьют старуху.

— Это, попрошайки делят сферу влияния. Старуха здесь с месяц милостыню просит. Эти догадались, что место неплохое, вот и гонят её.

— Убрать всех! — рявкнул хозяин. — Чтобы духу их не было!

Арбузов отдал приказ по сотовому телефону. Тут же, как из-под земли, появились два охранника. Один схватил мужиков за шиворот и прижал к забору. Другой попытался что-то объяснить старухе, но та рванулась прямо под колёса машины. Охранник был начеку, схватив её за плечи, прижал спиной к себе, пропуская лимузин шефа. Испуганное лицо старухи оказалось на уровне открытого заднего окна.

— Стой!!! – раздался наполненный ужасом голос банкира.

Геннадий Витальевич повернулся и испуганно замер. Никогда он не видел своего шефа таким: бледное лицо, трясущиеся губы.

Сергей Иванович непослушными руками открыл дверь, и пошёл к старухе. Подойдя, проглотил, подступившей к горлу комок, и прошептал:

— Мама!?

Женщина, пошарив у себя на груди, нашла сломанные очки на верёвочке, приставила их к глазам и, схватившись руками за голову, закричала:

— Серёженька!!! Родной мой!!!

Он не плакал, когда был Туркой и, когда господином Бархударовым, не плакал никогда. Но сейчас слёзы лились ручьём, а банкир, прижав к груди эту старую женщину, не мог понять, как обходился без неё все эти годы. Ведь она, несмотря ни на что, ждала его. Мать собирала милостыню, чтобы ни умереть с голоду, а сын не знал, куда девать деньги. Её били бомжи, а сын находился рядом за этим забором под охраной дюжины вооруженных охранников.

Геннадий Витальевич за семь лет службы у Бархударова впервые на минуту потерял контроль над ситуацией, но всего на минуту. Охрана тут же исчезла вместе с бомжами. Он осторожно усадил плачущего шефа и его мать в подъехавшую машину.

— Домой! — приказал Арбузов шоферу, затем сделал ещё несколько звонков.

— Как ты, мама? – спросил банкир, немного успокоившись.

Перед глазами появились две рюмочки с коньяком, и секретарь тихим голосом предложил:

— Сергей Николаевич, Анна Максимовна, выпейте! Это вас успокоит.

Банкир вновь вздрогнул. Если бы не его всезнающий секретарь, едва ли он вспомнил отчество матери. Одним глотком выпив содержимое рюмки, Сергей продолжал с сыновей любовью смотреть на мать, чтобы хоть как-то успокоить, сидящего внутри палача, который раз за разом ударял ножом по его сердцу.

Мать осторожно, боясь расплескать содержимое, поднесла рюмку к губам и сделала глоток. Тут же появилась развёрнутая плитка шоколада.

— Закусывайте, Анна Максимовна! – тихим голосом предложил Арбузов.

Она допила рюмку до дна, откусила кусочек. Остальное заботливо завернула и положила в карман. А палач безжалостно полосовал своим ножом по сердцу банкира: за сломанные очки на веревочки, за положенный в карман кусок шоколада, за синяк под глазом.

— Ты, что, Серёженька? – увидев, вновь подступившие к глазам сына слёзы ласково прошептала женщина. – У меня всё нормально.

— А, папа? – со страхом спросил Сергей.

— С папой плохо. Умрет скоро. Сердце у него болит. Врач сказал на операцию двести тысяч рублей надо. А где такие деньги взять?

Палач рубанул так, что слёзы брызнули из глаз. Цена жизни его отца равнялась бутылке коньяка, выпиваемой им ежедневно.

— Где он сейчас? — в очередной раз, проглотив комок, спросил сын.

— В Петровке, в доме престарелых.

Перед глазами появилась спасительная рюмка.

— Сережа, ты много пьёшь.

Её голос прозвучал, словно из далёкой юности, когда она сказала эти слова впервые. Тогда он не послушался.

 

Машина подъехала к его особняку. Ворота тут же открылись.

Сергей вывел мать из машины. К ним подошла красивая женщина и улыбнулась доброй улыбкой.

— Мама, это моя жена Юля, — представил хозяин особняка.

Женщины обнялись, и на сердце стало легче. Из дома вышла девушка лет двадцати.

— Твоя внучка, Ярославна, — с гордостью произнёс Сергей Иванович.

Та подошла к старушке, поцеловала её и с глазами полными слёз прошептала:

— Бабушка, прости!

— За что, родная?

— За отца!

Банкир не чаял души в своей дочери, она была его счастьем и его совестью, и сейчас произнесла ту фразу, которую должен произнести сам. Сергей понимал, сколько бы раз он не повторял её, она не окупила бы и одного дня, прожитого его матерью в унижении. Но сразу так легко и просто стало на сердце. Банкир подошёл к матери и, как мальчишка, опустив голову, промямлил:

— Прости, мама!

— Вы что? — радостно улыбнулась женщина. – Я так рада, что мы встретились.

— А это мой сын, Артур, — представил Сергей Иванович подошедшего восемнадцатилетнего парня.

Затем пальцем подозвал высокого мужчину, служившего в его огромном доме в должности дворецкого:

— Вениамин Дмитриевич, это моя мать.

— Я понял, хозяин.

— Я уезжаю.

— Всё будет в порядке.

Банкир подошёл к матери:

— Мама я скоро приеду. Это теперь твой дом, чувствуй себя хозяйкой.

— Сынок, а где можно помыться? И…

— Мама, — прервал её сын, — здесь есть люди, которые будут отгадывать твои мысли.

— Прошу вас, Анна Максимовна, — подошёл к ней дворецкий. — Я провожу вас в вашу комнату. Там есть, ванна, туалет, новая одежда вашего размера и всё остальное.

— Гена, — обратился хозяин к секретарю, — поехали в Петровку!

— Садитесь! Я уже сказал Валере.

Сергей Иванович чувствовал – сегодня судьба предоставила ему случай очистить свою душу от прегрешений. Многих людей он заставлял плакать, но сегодня слёзы льются из его глаз. Для многих он был палачом, но сегодня палач сидит в его груди.

 

Дом престарелых в посёлке Петровка действительно, напоминал барак. Во дворе, с покосившейся изгородью, пожилой мужчина мёл двор.

— Эй, любезный, — обратился к нему Арбузов, – где ваша директриса?

— Она с утра в банк уехала помощи просить, до сих пор нет, — не поднимая глаз, произнёс тот.

— А не подскажешь, в какой палате лежит Иван Кириллович Туркин?

— Что здесь подсказывать? У нас одна палата, — дворник указал на проём в ветхом здание. — Заходите в дверь, и прямо, а направо – кабинет врача. Он сейчас за старшего.

— Вам кого? – на крыльце появился мужчина в белом халате.

— Ивана Кирилловича Туркина, — четким голосом повторил Арбузов.

— Он ваш родственник?

— Он мой отец, — твердым голосом произнёс Сергей Иванович.

— Отец, значит? – зло ухмыльнулся врач, окинув взглядом их дорогие костюмы и шикарную машину. — Что ж идёмте!

 

Банкир стал разглядывать стариков, обедающих прямо в палате. И палач вновь ударил по сердцу. Его, сильно постаревший отец, отрезал ножом ломтик мятого помидора, отламывал кусочек черного хлеба и жевал беззубым ртом. Он окинул вошедших безразличным взглядом и стал старательно отрезать очередную дольку.

Сергей, вытирая слезы, подошёл к отцу, встал на колени:

— Здравствуй, папа!

Рука старика с помидором застыла в воздухе, глаза расширились, и он стал медленно сползать с кровати.

— Помоги! — зло крикнул банкиру доктор.

Они положили старика на кровать. Доктор, вытащив из кармана одноразовый шприц, сделал больному укол.

Отец, открыв глаза, встретился взглядом с сыном. В них не было упрека. В них была радость и надежда. Последняя надежда, приговорённого к смерти.

— Спасибо, сынок, что нашёл! — прошептал старик, улыбнувшись. – Ты заберешь меня? Здесь мне долго не прожить.

— Конечно, папа, мы сейчас же поедем в самую хорошую больницу. Тебе сделают операцию. Всю будет отлично, обещаю! — и, повернувшись к доктору, спросил. — Я смогу забрать отца?

— Да. Пусть с полчасика полежит, скоро приедет Ирина Константиновна и оформит ему документы, — затем, вынув из кармана халата две ампулы, со злостью произнёс. — Если передумаешь, он умрёт. У меня всего две дозы осталось и неизвестно выбьет ли Ирина, деньги на лекарство.

И вновь безжалостный палач ударил по сердцу банкира. Жизнь его отца равнялась, даже не бутылке хорошего коньяка, а стакану дешёвой водки.

Сердце старика забилось ровно, дыхание восстановилось, и он сел на кровати.

— Папа, ложись! — попросил сын.

— Всё нормально! — успокоил доктор. — В ближайшие два-три часа с ним ничего не случится.

— Давно, у тебя проблемы с сердцем? – Сергей сел на краешек постели отца.

— С прошлого года, когда нас с матерью какой-то бизнесмен из дома выгнал, а взамен дал однокомнатную квартиру в бараке. После этого у меня сердце и заболело. По весне съездил туда. Тот весь наш дом разрушил, что-то начал строить. После этого я совсем слёг. Дом-то неплохой был. Вот только забор упал, а на новый денег не хватало. Всё мечтал: вернулся бы сын, забор поставил. Мы с матерью всё представляли, как ты доски к забору приколачиваешь. А ты мать видел?

— Папа, она у меня. Не беспокойся!

— Извините, я отлучусь! — попросил доктор. — Там Ирина Константиновна приехала.

 

— Илья Тимофеевич, в чём дело? – спросила директриса, вошедшего в её кабинет врача. — Кто приехал?

— Банкир Бархударов.

— Кто!?

— Бархударов. Оказывается, его отец у нас находится, Иван Кириллович. Он об этом и не знал. Там у них, какая-то странная история.

— Иван Кириллович отец Бархударова!? – от удивления женщина не могла прийти в себя. — Этого зажравшегося банкира!? Я его порву сейчас!

 

— Папа, прощайся с друзьями! — попросил отца Сергей Иванович.

Он обнял отца за плечо и повёл.

— Сынок, а вещи мои? – испуганно произнёс отец. — Деньги у меня там, триста рублей и бритва совсем новая.

— Папа, пусть всё здесь останется.

И они пошли под завистливые взгляды несчастных стариков.

— Серёжа, давай зайдем! С Ириной Константиновной попрощаюсь и с доктором.

Ирина Константиновна встретилась взглядом с банкиром, теперь хозяйкой была она. Ей хотелось наговорить ему грубостей, но возможность поправить жизнь оставшихся стариков взяла верх над эмоциями. Да и сам банкир выглядел, каким-то другим.

— Ирина Константиновна, вы извините меня! Я сегодня утром обидел вас, — произнёс банкир тихим голосом.

— Хорошо, Сергей Иванович! Вижу, у вас вся жизнь перевернулась.

— Это вы точно заметили. Вы напишите, что вам необходимо и вы, Илья Тимофеевич, составьте список всех лекарств.

— Может, и здание поможете отремонтировать? – с надеждой в голосе спросила директриса. — Конец июля, скоро осень. Старики болеть начнут, и до весны половина из них не доживёт.

— Нет. Это здание ремонтировать не буду, — подумав, улыбнулся Бархударов. — Я новое построю.

— Новое!? — вскрикнула Ирина Константиновна. — Но до зимы построить не успеете.

— Успею.

 

Неделю Анна Максимовна жила в огромном доме сына и, как человек всю жизнь проведший в работе, старалась сделать для новой семьи что-то приятное. Сегодня наварила три трехлитровых банки вишневого варенья. Она просто не могла смотреть на висящие под окном огромные вишни. Одно лишь раздражало – всю работу за неё выполняли другие. Ведро ягод принесли, едва об этом сказала. Косточки выдавили, вишни положили в кастрюлю. Теперь этот здоровый парень закатывает крышки.

— Дед мой из больницы вернулся! – радостно вскрикнула она, взглянув в окно, и побежала во двор.

Старик был на ногах, словно и не было никакой операции. В сопровождении жены обошёл вокруг дома.

— Как тебе всё это? – старушка демонстративно оглядела особняк.

— На честно заработанные деньги такие хоромы не построишь, — вздохнул муж. — Знаешь, Аня, я всё вспоминаю наш домик. Хороший ведь был, большой? Когда мы его строили, думал: вырастет Сергей, женится, приведёт жену, внуков будем нянчить.

— А этого тебе мало? – она показала рукой на трёхэтажный коттедж. — И сноха есть, и внуки.

— Тебе-то самой нравится?

— Нравится-то оно нравится, но с ума мы здесь сойдем.

— Иван Кириллович, Анна Максимовна, — ровным голосом промолвил, бесшумно подошедший дворецкий, — нам нужно собираться. Сергей Иванович ждёт вас.

— Куда собираться-то?

— Не велено говорить. Сергей Иванович приготовил вам сюрприз.

 

Два часа шофер вёз куда-то стариков. Впереди и сзади ехали ещё две машины со снохой, внуками и охраной. В салоне рядом с водителем сидел врач.

— Слушай, Ваня, куда мы едем? – Анна Максимовна посмотрела в окно.

— Аня, мне кажется, сейчас случится, что-то невероятное. Это наш посёлок. Изменился он сильно, вот ты и не узнала.

Действительно, посёлок их изменился. Кругом огромные коттеджи. Протекающая рядом речка и свежий воздух притягивали сюда, уставших от городского шума сильных мира сего. Машины остановились, им помогли выйти из салона.

 

Старики стояли, словно каменные изваяния, боясь промолвить слово. За забором был дом. Их дом, точно таким, каким его построили сорок лет назад, даже краше. А их сын в одних старых джинсах, широко размахивая рукой, приколачивал к забору очередную штакетину.

 

 

 

Безбожники

Вячеслав Грант

 

– О чём ты, отец? На улице двадцать первый век. Твои суждения остались в прошлом! Весь мир давно живёт в другом измерении и эти старческие предрассудки до глупости наивны. Извини, но ты своё отжил, а молодым ещё жить и жить. Какой толк в том, чтобы ограничивать себя и озираться: то на выдуманную кем-то мораль, то на загробные вымыслы? Жизнь одна и, пока живётся, нужно жить, а не сокрушаться: сначала – как всё плохо и непорядочно, а потом – жизнь прошла, а ты ещё не жил.

 

Чем и как мог возразить отец молодому дипломированному специалисту-программисту, имея лишь прошловековое техническое образование и «наивные старческие предрассудки»? В своём старании он когда-то сумел дойти до уровня токаря высшего разряда. Тогда самым верхом технической мысли были станки с числовым программным управлением. А теперь сын одной своей разработкой программирует работу целого цеха.

В мыслях отец начал распаляться: «Отчего же уровни знаний и совести так резко разошлись? Раньше, не то чтобы высказать отцу, подумать так было стыдно».

– Безбожники! – вслух воскликнул отец и осёкся.

Он сам, сколько лет безбожным оставался? Партийные родители в церковь и заглянуть не смели. Только в переломные девяностые, когда доверие к «всемогущей партии большевиков» было окончательно подорвано, он задумался об истинной вере. Не столько осознал, сколько почувствовал правоту христианских норм.

В те трудные годы решил Николай обвенчаться со своей Натальей, чтобы в общем союзе найти опору в Боге. А в чём ещё? Да только некрещёным был из-за стойких убеждений родителей. И пришлось ему, пряча взгляд, отстоять в одном ряду с младенцами-грудничками, чтобы церковный батюшка произвёл над ним должное таинство.

После Великого поста по взаимному согласию и обвенчались.

«Кому упрёк? Кто безбожник?! Сам столько лет искренне верил в общепринятые лозунги атеистов-материалистов: «вредное суеверие», «опиум для народа». Ещё в школе выучил «Кодекс строителя коммунизма». Но только в девяностые узнал, что списан он был из заповедей поруганных священнослужителей.

Вот как все перевернулось».

– Что ты видел в свои шестьдесят? – наседал сын. – Я уже половину Европы объездил, а ты в молодые годы и в кинохронике не мог увидеть её прелестей.

И тут возразить нечем: любой «ненужный» кадр, любая «сомнительная» фраза беспощадно вырезались. А уж западные… да ещё с «прелестями». Успехов в «загнивающем капитализме» быть не могло в принципе. Полуобнажённое тело, едва промелькнувшее в иностранном фильме, делало его запретным для подростков и показа по телевидению. Начисто отсекали сцены прелюбодеяний и жестоких убийств.

А теперь на каждом шагу вываливаются самые сокровенные прелести силиконовых бюстов. Без всякой опаски расторгаются браки, венчанные перед Богом. Заключаются однополые.

Возмущение отца нарастало:

– Да уж, кто бы меня прежде просветил о прелестях Европы: не хочешь возиться с женой – иди в бордель, лень – в бордель, закажи на дом.

Не хочешь обхаживать мужа – зачни от кого придётся, хлопотно вынашивать – найми мамку-носку, заплати и покупка твоя.

Сам-то, не успев двух лет с законной женой прожить, ушёл к другой. И ведь как все добропорядочно называется – гражданский брак. А через год надоест – можно тотчас к следующей «гражданке по браку» податься!

Век прогресса – не возразить: у детей – во двор не выходи – игры прямо в компьютере. Режь, стреляй, убивай – все с радостью и восторгом. Успешному убийце – поощрительные бонусы в придачу. Вот тебе и Европа! Безбожники!

 

…В детстве отец тоже в «войнушку» играл.

Великую Отечественную Николай не застал. Но в памяти остались рассказы отца.

Вошедшие в город фашисты хватали чернявых пацанов и заставляли портки снимать. «Обрезанных» могли застрелить на месте, могли и всю семью расстрелять.

А было и так: однажды немецкий солдат ухватил батю за шиворот и, пугая исковерканной русской речью, всучил тряпичный свёрток, а в нём котелок с горячим мясным бульоном.

Ели из одной миски всей семьёй. Самому досталось семь ложек.

Но чаще рты четверых детей оставались пустыми. Матушка, сокрушаясь тому, воровала у мужа-инвалида махорку и тайно отдавала сыновьям на самокрутки. «Курево» хоть как-то забивало голод.

Позднее в том же городе пленённые иноземцы, взамен разрушенной, выкладывали новую мостовую. Оборванные, голодные, со следами полузаживших ран. Никто их не пытался оскорбить или ударить, свою человеческую боль близко помнили. По наущению бабки или мамки какой-нибудь мальчуган перебрасывал через охрану сухарь либо яблоко, а грозные охранники никогда «не успевали» ухватить сорванца.

 

– Европа – это, конечно, красиво, – продолжил отец, – а в церкви ты, когда последний раз был?

– Отец!.. Что ты всё… На Пасху съезжу, не беспокойся. Зафрахтуем автобус и не в местную, а в загородный храм при монастыре всем отделом поедем, с семьями. И тебя с матерью возьму. В честь святого праздника там и причастимся.

– По праздникам в церковь – хорошо, и в монастырский храм – тоже. А только перед причащением полагается попоститься и чистосердечно покаяться в грешных помыслах и делах.

– Это я для пенсии оставлю. Перед Пасхой у нас большая презентация намечается. А это, поверь мне, гораздо важней постной трапезы.

– Не в трапезе дело, – взволновавшись от услышанного, повысил голос отец, – наживёшься ты по своим понятиям в меру или сверх неё – дело твоё. А как дальше жить собираешься?

– Так и собираюсь!

– А детей своих, наследников, как растить думаешь, через что воспитывать будешь?

– Да уж как-нибудь…

– То-то и оно, что «как-нибудь». До сих пор задуматься некогда. Оттого и не даются потомки, что тебе – «как-нибудь», а Господь ума не приложит, что с теми душами потом делать!

– Ну, знаешь! – лицо сына побагровело, – иди в церковь и там проповедуй. А то лучше – сразу в Государственную Думу. Во фракцию КПРФ – там тебе в самый раз. Может, новый закон об увеличении рождаемости придумаешь, а заодно и о своей пенсии позаботишься!

Сын презрительно улыбнулся в сторону отца.

– Ты, сынок, прыть поубавь. Не тем козыряешь. Я, конечно, не о такой пенсии мечтал при коммунистах, но в Думе пенсионерам вроде меня делать нечего. Чем год думу думать, как совершить прибавку к пенсии в сто-двести рублей, раз уж из одного котла кормимся, я в первый же месяц отдал бы один свой заработок и вмиг тысяче-двум пенсионерам ту месячную прибавку обеспечил.

– Ты это о чём толкуешь? – сын начал успокаиваться, но надменная улыбка не сходила с его лица. – Об общегосударственном бюджете рассуждаешь?

– Можно и так сказать. Котёл общегосударственный, а ложки разные. Мне вот спешить некуда, потому по чайной ложке дают, а в Думе – там избирательный срок короткий, значит, черпаком грести надо. Потому и заработки там бессовестные, и пенсия исчисляется не от возраста, а от окончания думского срока, за которым жизнь, должно быть, в своём добром смысле резко угасает, а организм изнашивается, как от вредного производства.

Как думаешь, если чиновники боятся сблизиться с простолюдином в нужде и достатке, имеют они возможность постичь его нормы жизни и смеют ли писать законы под него?

Молчишь. Потому что и без слов ясно. А ведь пишут и пишут. А мы всё силимся их исполнять.

– Да уж, отец, в госструктурах с такими мыслями делать нечего.

– А я и не спорю. Мои мысли и проблемы в тех структурах вызывают головную боль. От них либо отворачиваются, либо сдабривают мудрыми понятиями типа: монетизация или удвоение пенсии за счёт её раздвоения на всякую там страховую и накопительную. А как с новым понятием разберёшься, ему тут же замену придумают или переиначат толкование. Остаётся возмущаться и роптать.

– И сильно помогает?

– Не злорадствуй. Сам видишь: пока толпа не соберётся, никто лоб не наморщит.

– Вот от таких мудрецов и беспорядки начинаются, – перешёл на шутку сын. – А потом государства рушатся.

– Беспорядки начинаются от безысходности, потому как по «мудро писаным» законам иного пути не остаётся. А рушить государства начинают с другой стороны.

– Мудро писаные – это как? – с улыбкой переспросил сын.

– А вот как. Ты, к примеру, любую удобную причину выдумаешь, чтобы тебя твоя гражданская супруга не донимала. А если б ещё возможность имел закон издать, пятнадцать суток ареста определил бы бедолаге, для собственной передышки от её назойливости. Что бы тогда было?

– А что было бы? – весело уточнил сын.

– Да то и было: собрались бы те гурьбой и скалками мужиков излупили.

– Это, отец, называется рукоприкладством.

– То-то и оно. А если они забастовку устроят и мужиков голодом заморят – это будет называться: истязанием по злому умыслу. Так какой у них путь остаётся?

– Что ж, государство разрушить?

– Да какое там государство! Государство – это они сами и есть. Всего только – разгонят ненавистных зачинщиков-законодателей. А заодно и тех, кто обязан присматривать за этими законниками.

– И новых – в юбках выберут. Так что ли?

– По логике вещей, так. Только для выборов им надо партию собрать и для нужных процедур деньги отнять у мужиков с большими заработками. Словом, сделать то, что бабам не с руки. Какой уж тут выбор? Вот и остаётся, до поры до времени роптать. А длительное недовольство, как понимаешь, к гневу приводит, а тот – к безрассудному безумству, стоит лишь искрой чиркнуть – случайной или по умыслу.

Разговор упёрся в такую тему, что молчание затянулось.

Раздосадованный отец опять вспомнил прошлые добрые времена, но покоя не давали горестные нынешние.

Вспомнил он, как ходил на праздничные демонстрации с песнями и плясками – по красивым центральным улицам, где из колоколов громкоговорителей на всю округу гордо звучало:

                              «Широка страна моя родная,

                               Много в ней лесов, полей и рек.

                               Я другой такой страны не знаю,

                               Где так вольно дышит человек!»

Что нынче звучит на демонстрациях? В какие дальние переулки загоняют их кордоны полиции?

Не пройти по родному лесу к песчаному бережку сквозь забор «высокопоставленного», не проехать по общей дороге, если там едет «избранный».

Куда ни пойди, в какое окно ни сунься со своей бедой, везде порушено главное право – право на равное достоинство.

– Хитро ты, однако, разговор подвёл, – наконец, продолжил разговор сын. – А что же без скалок не получится?

– Никак не получится.

– А если сам президент возьмётся?

– А что он сможет? Прежний вон вывел танки, распугал Верховный Совет. Образовалась Дума. Только и делов.

– У тебя то скалки, то танки. Что же в цивилизованном государстве другого пути нет?

– Сперва его цивилизованным сделать надо. А сейчас президенту только давни сверху, свои же и затопчут. Кому бодаться хочется? Почитаемый в народе Петр Великий и тот прежде был крепко пуган боярами, а только через годы посмел нещадно сечь тем бороды, а особо корыстным – вместе с головой. На все крепкий дух и сильная воля нужны. А стращать – дело нехитрое.

Разговор вновь замер.

– Что-то, батя, нерадостно мне после такой беседы.

– Да и мне невесело.

Поразмыслив минуту, отец добавил:

– Эх, пойду-ка я окучивать.

– Ты это о чём? – с удивлением спросил сын.

– О картофеле, о чём ещё? На другое рабочему человеку времени жалко. Ну, если только совсем раззадорят. От моих земных трудов польза скорая и очевидная. А ты живи себе, наживайся.

Сын виновато глянул на отца:

– Батя, может, это… помочь чем?

– Помочь – не помешало бы. Только это… не деньгами. Пойдём вместе.

– Может быть, в другой раз?

– Можно и в другой. Но окучивать теперь пора.

– Ну, батя… – Сын вздохнул и махнул решительно, – ладно, если пора, пойдём вместе. Задумался на миг и вывел для себя: «Прав старик, если уж серьёзно окучивать, то – вместе».

Уже привстав, он прихватил отца за рукав, спросил лукаво:

– Батя, а безбожники это как?

– Безбожники? – отец пристально посмотрел в глаза сына. – Безбожники – это никак.

 

 

 

 

Рейтинг: +4 Голосов: 4 260 просмотров
Комментарии (46)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика