Финал ЛК-18

24 августа 2018 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

Погреб

Александр Паршин

 

Туристический автобус остановился в посёлке со странным названием Архипо-Осиповка. Из дверей высыпала пёстрая толпа отдыхающих.

— Вроде в Геленджик направлялись, — проворчала полная дама в шортах. – А заехали в какую-то дыру.

— На побережье Чёрного моря дыр не бывает, — вышедший за ней парень сладко потянулся и, оглянувшись, добавил. – Где ещё такую природу увидишь? Море, горы.

— А это что такое? — дама показала на огромный ажурный крест, возвышающийся на берегу.

— Туда мы и направимся, — громким голосом объявил экскурсовод.

— Сергей Иванович, а что мы там делать будем? – спросила красивая молодая девушка, судя по улыбке, думающая о чём-то другом.

— Узнаете, всё узнаете.

К кресту вела асфальтированная дорожка, упирающаяся в каменные ступени. Забравшись по ним, отдыхающие увидели … Конечно же, море. Они стояли на крутом валу и любовались искрящимися на солнце волнами.

— И долго мы здесь стоять будем, — проворчала всё та же дама. – Что здесь интересного? Кругом какие-то развалины.

— «Семьдесят седьмого пехотного Тенгинского Его Императорского Высочества Великого Князя Алексея Александровича полка рядовому Архипу Осипову, погибшему во славу русского оружия двадцать второго марта тысяча восемьсот сорокового года в укрепление Михайловском, на месте которого сооружен сей памятник», — прочитал один из мужчин надпись на кресте.

Все повернули головы к экскурсоводу.

— Обязательно расскажу, просто не могу не рассказать, — он загадочно оглядел группу. – Кто служил в армии, знает, что героев навечно оставляют в списке части.

— Но ведь это…, — молодой парень показал на памятник, — тысяча восемьсот сороковой год?

— Вот именно. С подвига Архипа Осипова и пошла эта традиция.

Пожилой экскурсовод задумался. Нет, он знал об этом подвиге всё, но каждый раз, рассказывая эту историю, пожилой человек вновь и вновь переживал эпизод из далёкого прошлого нашей Родины. Он знал каждый камень в этой крепости. Как вели себя герой повествования, и где находился тот самый погреб.

 

— Ваше высокоблагородие, обоз прибыл, — доложил, забежавший подпоручик Бубнов.

— Что привезли? – комендант крепости штабс-капитан Николай Константинович Лико встал из-за стола и направился к выходу.

— В основном порох. Очень много.

— Порох – есть, а пушек – нет, — криво усмехнулся штабс-капитан.

— Привезут и пушки, Николай Константинович.

— Привезут, привезут, — проворчал комендант. – Горцы форт Лазарева взяли совсем без сопротивления, по причине, что не достроен был. Как и у нас. И укрепление Вельяминовское захватили.

Штабс-капитан в сопровождении своего адъютанта корнета Рощина и подпоручика взобрался на вал. Оглядел прибывший обоз.

— Подпоручик, немедленно приступите к разгрузке. Если кто во время работы вздумает закурить, расстреляю. Погреб после разгрузки закрыть на замок. Ключ лично мне передадите. Выполняйте! – начальник крепости повернулся к адъютанту и приказал. — Прапорщика Горюнова ко мне!

 

— Ваше высокоблагородие, прибыл по вашему приказанию, — раздался через минуту за спиной голос другого офицера.

— Прапорщик, слушай меня! У нас в гарнизоне много больных, нет пушек и мы не в состоянии держать круговую оборону…

— Ваше высокоблагородие, да мы…, — перебил командира прапорщик.

— Помолчи Горюнов! Надо нашу крепость разделить рвом на две части. Тогда с вала можно будет обстреливать тыльную сторону главной ограды. Сразу после разгрузки начинай работы. За неделю должен управиться. Пригласи ко мне начальника обоза.

Разговор с начальником обоза настроения не добавил. Пушки начнут поступать не ранее, чем через месяц. По одной. Так и за год его форт в неприступную крепость не превратится.

 

Словно на пороховой бочке провел гарнизон следующие две недели, в прямом и в переносном смысле. Полный погреб пороха, но нет пушек. И неизвестность, постоянное ожидание удара. Крепость, хоть и считалась небольшой, но размером была с деревню, и неизвестно, откуда будет нанесен удар. Но, когда-то они нападут – это неизбежно.

И вот началось:

— Николай Константинович, Захид прибыл, — шепнул на ухо зашедший офицер.

— Немедленно ко мне!

Захид был черкесом, но в кровной мести со своим знатным сородичем Джебраилом погибла вся его родня, и остался один путь, перейти на сторону русских. Он должен отомстить Джебраилу.

— Заходи Захид, — начальник крепости усадил черкеса за стол, словно дорогого гостя. – Раздели со мной обед.

Не терпелось узнать, какие вести принёс лазутчик, но гостеприимство, прежде всего. Сохраняя спокойствие, дождался окончания трапезы, и лишь затем кивнул головой.

— Командир, они собираются напасть на тебя, — стал сообщать сведения лазутчик, от которых мороз пробирал по коже. – Их несколько тысяч. Вы все будете убиты, они не пощадят никого.

 

Собрал Николай Константинович всех офицеров объявил им об угрожающей опасности, напомнил о присяге Царю и Отечеству и данном обещании генералу Раевскому: не сдаваться. Все понимали, в живых горцы их не оставят, но каждый был готов драться до последней капли крови.

Отпустив офицеров, штабс-капитан приказал своему адъютанту:

— Пригласи ко мне Архипа Осипова!

Молодой корнет удивлённо вскинул глаза. Архип Осипов нижний чин, рядовой, и вдруг: «Пригласи!». Удивление длилось лишь секунду, и юноша бросился исполнять приказ.

Долго беседовал Николай Константинович наедине с простым рядовым Архипом Осиповым. Когда тот вышел, Лико приказал адъютанту собрать всех защитников крепости, кроме дозорных. Собрались, и в их глазах была решимость. Они постоянно видели своего доблестного командира проводящим бессонные ночи на валах и были готовы вместе с ним умереть за Веру, Царя и Отечество.

— Солдаты, у нас нет другого выхода, из угрожающего нам положения, как встретиться в бою с врагами, и принять честную смерть с оружием в руках, — голос его звучал твёрдо и решительно.

Когда командир замолчал, вперёд вышел иеромонах отец Паисий, делящий с солдатами, все тяготы воинской жизни. Сейчас, устремив свой ясный взгляд к небу, он стал читать молитву на подвиг ратный простым доступным языком:

 

Владыке Побед, Предводителю Воинов

Клятву даю защищать свою Родину,

Землю беречь от врагов и несчастий,

Мир защищать от зловредных напастей.

 

Великий Бог-Отец, прими в свою Рать.

Клянусь Твою Волю в себе воплощать.

Достойно и честно на битву идти,

Нет нежити места в пределах Земли.

 

В сражении доблестно Жизнь защищать.

Врага без пощады уничтожать.

А если в той битве суровой паду,

Прошу, Бог-Отец, прими Душу мою.

 

Чтоб вновь воплотившись в пределах Земли,

Под знаменем Бога в сраженье идти.

Пусть мечется мразь, не видать ей пощады.

Возмездия гром лучше всякой услады.

 

Победа – награда за храбрость и смелость.

Быть Воином Бога – Великое Дело.

 

Просветлели взоры солдат, стали готовиться к подвигу ратному. А если придётся, то встретить по-христиански и смерть: исповедались, причастились, оделись в чистое белье, почистили мундиры.

 

Началось всё рано утром. К начальнику караула Харитону Комлеву забежал часовой:

— Господин фельдфебель, горцы!

— Доложи их высокоблагородию штабс-капитану.

Через минуту Комлев был на валу. Дружно раздались выстрелы. Трудно не попасть из ружья в многочисленную плохо организованную толпу. Почти после каждого выстрела, кто-то из нападавших падал, но горцы упорно продвигались вперед. К валу подбегали новые и новые защитники, сразу вступавшие в бой, и лишь когда всё пространство перед стеной покрылось мёртвыми телами, горцы отступили.

Передышка длилась недолго и вот уже следующая волна озверевших мятежников бросилась на штурм с сабли наголо. Вновь выстрелы, поражающие неприятеля. Черкесы упрямо шли на штурм и вдруг ружейные выстрелы стихли.

Тут перед горцами, словно из-под земли, появились русские с примкнутыми штыками во главе с поручиком Краусгольдом. Он был кузеном штабс-капитана Лико, и обоим братьям страх не был ведом. И враг отступил.

Но вот третья атака. Стоявший на валу Николай Константинович понял всё. Мало того, что численность атакующих измерялась тысячами, но позади была конница. Нет, для штурма конные были бесполезны. Они для того, что бы преследовать и рубить всех, кто повернет вспять. Одолев своей многочисленностью защитников гарнизон, горцы оттеснили их с трех сторон к завалам.

 

Лико дрался, и когда черкесская сабля рассекла грудь, и когда пуля пробила плечо, командир не мог показать свою слабость перед своими подчиненными. Упал лишь, когда вторая пуля раздробила ногу. Понял, что пришёл его смертный час. А озверевшие мятежники продолжают заливать форт русской кровью.

— Корнет, позови Архипа Осипова, он возле погреба, — грудь под окровавленным мундиром порывисто вздымалась.

— Николай Константинович…

— Сынок, приведи Осипова!

Прибежавший солдат наклонился над умирающим командиром.

— Архип, — прошептал тот. – Ты должен это сделать.

— Я сделаю, клянусь вам! – твердо произнёс рядовой Осипов и, повернувшись к друзьям, добавил. — Пора, братцы! Кто останется жив — помните моё дело. И пусть хоть крест поставят на моей могилке, небольшой деревянный.

— Иди, родной, иди! – улыбнулся ему вослед командир.

 

Солдат подбежал к иеромонаху, встал на колени:

— Благослови, батюшка, на подвиг ратный!

А времени совсем не оставалось, враги кругом. Осенил отец Паисий крестным знаменем солдата и протянул свой крест. Поцеловал его Архип и бросился к погребу, схватив по дороге горящий факел.

Кругом бочки с порохом, в два ряда стоящие. Прошел солдат в самую средину погреба и ударил саблей по одной из них, посыпался порох струйкой, образовывая на полу кучку.

«Словно в детстве на речке, — подставив под струю ладошку, вспомнил Архип то далёкое время. – Возьмёшь в пригоршню теплый песок и сыплешь себе на ноги. Небо ясное и солнышко светит, жаворонок поёт, а перед тобой речка тихая, медленная. И папа с мамой живы».

Раздались удары в двери, гортанная брань горцев.

— Вон он, — злобно крикнул один из них.

— В сражении доблестно жизнь защищать. Врага без пощады уничтожать, — с улыбкой на лице читал Архип молитву. — А если в той битве суровой паду, прошу, Бог-Отец, прими Душу мою.

— Неверный, ты издеваешься, — раздался грозный окрик. – Сейчас пожалеешь, что на свет родился.

С перекошенными от злобы лицами, мятежники бросились к солдату и… застыли в ужасе. Они увидели сыплющийся из верхней бочки порох и летящий к пороху зажженный факел.

 

Военный министр Александр Иванович Чернышев зашел в кабинет императора.

— Разрешите, ваше величество?

— Заходи! – кивнул Николай Павлович.

— Генерал Раевский представил подлинные показания о гибели защитников крепости Михайловское.

Император взял папку, скользнул взглядом по первой странице. Удивленно покачал головой и стал с большим вниманием читать. Военный министр терпеливо ждал. Прочитав, Николай Павлович ещё долго сидел, задумавшись, затем приказал:

— Представьте Николая Константиновича Лико и рядового Осипова к наградам. Кроме того, родственники защитников Михайловского укрепления должны пожизненно получать пенсии, хорошие пенсии, — увидев, что министр, что-то хочет спросить, спросил сам. — Вам ясно Александр Иванович?

— Ваше величество, у рядового Осипова нет семьи, сирота.

Император вновь задумался, по его суровому лицу невозможно определить, о чём он размышляет, затем, словно продолжая думать, произнёс:

— Не должно так быть, чтобы человек, совершивший столь великий подвиг, был забыт. Имя рядового Осипова должно навсегда остаться в памяти потомков. Вам понятно? Это приказ. О выполнении доложить!

 

Приказ номер семьдесят девять военного министра Александра Ивановича Чернышева:

«Обрекая себя на столь славную смерть, он просил только товарищей помнить его дело, если кто-либо из них останется в живых. Это желание Осипова исполнилось. Государь Император почтил заслуги доблестных защитников Михайловского укрепления в оставленных ими семействах. Для увековечения же памяти о достохвальном подвиге рядового Архипа Осипова, который семейства не имел, Его Императорское Величество высочайше повелеть соизволил сохранить навсегда имя его в списках первой гренадерской роты Тенгинского пехотного полка, считая его первым рядовым, и на всех перекличках при спросе этого имени первому за ним рядовому отвечать: «Погиб во славу русского оружия в Михайловском укреплении»».

 

— На месте взорванного укрепления стоит этот крест. Он появился в тысяча восемьсот семьдесят шестом году по инициативе Главнокомандующего великого князя Михаила Николаевича, который повелел поставить его таких размеров и на таком месте, чтобы был виден с судов, проходящих у берега. А в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году станица по просьбе жителей была переименована в Архипо-Осиповскую.

Экскурсовод замолчал. Долго молчали и отдыхающие. Перед глазами у всех стоял рядовой Осипов с горящим факелом, кругом бочки с порохом. И каждый представлял себя на его месте.

 

 

 

Святая вера

Елена Русич

 

Она стояла у дороги и с болью в душе смотрела, как мимо неё бесконечно едут и идут люди со своим нехитрым скарбом. Старики, мужчины, дети, женщины с младенцами на руках. Беженцы! Как это было знакомо ей самой. Не раз и она вот также с детьми на руках уходила от нашествия врагов. Так случилось, что родной город расположен на столбовой дороге и через него века устремляются на восток захватчики, чтобы через некоторое время возвращаться обратно несолоно хлебавши. Сколько их, желающих поживиться, приняла в свои воды Березина.

И вот опять на родную землю вторгаются новые враги. Но на этот раз она не побежит, слишком стара, да и хочется сберечь для своих детей родительский дом. Ах, дети, дети! Разлетелись по большой стране — не сыщешь. Одна радость — изредка поехать в гости к сынам или дочерям. Ах, как завидовали соседки: «Повезло тебе, Танька! Девки — бесприданницы, а каких мужьёв отхватили! На выбор! И сыны при деле! Счастливая ты и удачливая!»

Ох уж эти бабы! Было бы чему завидовать. Всяко в жизни пришлось. Только успевай от бед отворачиваться. Но и то, правда: зятья у неё знатные. Военные, да и не простые: командиры! Один другого краше. Но вот для них и наступили лихие времена.  Как сумеют выстоять, да и живы ли будут? И как там её младшенький — в дальних краях? Моряк, как и мечтал. Невольные слёзы навернулись на глаза: как там дочери и внуки-внучки? Удастся ли им спастись от ворогов? Уж очень близко от границы живут. А и весточки от них теперь и не дождаться. Вот и молится за всех: и за своих, и за чужих.

Там — на границе война. Над головами летают страшные невиданные самолёты. Гром не от грозы и всё ближе. И туда — навстречу врагу спешат, едут и идут войска, уже запылённые, сосредоточенные и неулыбчивые. А ей и остаётся осенять их крёстным знамением  и пожеланием не погибнуть в бою.

А война всё ближе. Иссяк поток беженцев.  На некоторое время — напряжённая тишина, и — грохот машин, танков, и толпы горланящих и каркающих чужих солдат. Страх наполняет сердце, и ненависть к этим ненасытным ворогам.

Ей вроде как-то повезло. В других домах поселили солдатню, многих вообще выгнали на улицу, к ней подселили офицерика. Белобрысый, долговязый, в очках — Ганс, но тихий и вроде не нахальный. Занял большую комнату, с удобствами, пришлось готовить, хотя очень хотелось и отравить. Но куда деваться, постепенно привыкла. Быстро полетели дни, лето закончилось, осень канула, и наступила суровая зима. Жилец иногда как мог успокаивал:

— Матка, не бойся, вот  скоро Москву возьмём — будет карашо!

— Хрен вам, а не Москву! Много  таких бывало, а Москва как стояла, так и будет стоять!

А в ответ:

— Не карашо, матка! Не говорить так! СС слышать, плёхо будет! — и жестом показал, как именно плохо.

Не раз и не два велись такие разговоры, но немчура то ли не так уж плох, то ли жалел старуху, но не донёс.

А она хоть и верила, и надеялась, но тоже страшилась: не за себя, за своих родных, да и за страну. Как обидно было: только жизнь наладилась, и вот беда. Долгими зимними вечерами молилась и молилась, что ещё могла? А земля полнилась слухами. Ими и жили. Правда — не правда, но зимою стало известно: не взяли Москву, побили немчуру. Вроде великого праздника — ликование! И жилец подтвердил: так и есть, но война же только началась.

Да, война никому не в радость. Тревогою наполнен город. Немцы лютовали: расстреливали и вешали, партизан искали повсюду. Летом прошёл слух: в лесу людей расстреляли, и многих заживо землёй засыпали. Стон стоял великий. А про партизан молчок, да и что говорить — лес велик, необъятен.

Так и тянулись дни. Оставалось только молиться: и за детей и внуков, за сынов и зятьев, чтобы живы были, и за солдатиков, что воюют за великую страну. А уж что страна велика — не сомневалась. Вспоминалось, как ездила в гости  к старшенькой через Москву. Надивилась тогда и столице, чудеса, да и только. И дорога была дальней — чего только не повидала. А там — горы высокие и жара, и вода журчит по улицам, и животные невиданные. А люди хоть и странные на вид, но приветливы.

А незадолго до этой войны в Ленинград к дочерям ездила. И город красив, как в сказке, и море, и корабли, и моряков не перечесть. И поехала бы ещё куда, страна велика, да вот война все планы спутала.

Мелькали дни, месяцы, снова зима суровая. Одна радость — в собор пойти, свечки поставить во здравие,  молиться и молиться, бить поклоны за спасение страны. И вроде, как и намолила: пришли вести непонятные.

Забегали немцы как тараканы, в тревоге и печали: что-то случилось для них нехорошее. Как уж просочились новости — неведомо, но появилось новое слово: Сталинград. Что там и как произошло — никто толком и сказать не мог, только ясно было, что «плёхо» немчуре и перелом в войне, а значит, и надежда.

А выживать надо. Приходилось и приторговывать своими овощами с огорода, да соленьями. А продавала не столько за марки, сколько за советские деньги.

— Тю, Танька, ты шо — сказилась? За бумажки пустые продаешь? Глянь, что дееться? Где те советы нынче? Да и вернутся ли — сила-то какая? А жить — выживать как?

А она только усмехалась и вечерами ласково разглаживала помятые рублики да припрятывала в тайном месте. Не просто верила, а точно знала, что всё вернётся на круги своя, как не раз уже и бывало. Сколько на своём веку повидала да перенесла.

Хоть и тяжко, и страшно было жить, но пришла пора, и новая беда: зашубатилась немчура, ещё пуще озверела, стала людей в Германию угонять, особенно молодых. Ясно было, что конец близок. И настал страшный день, когда объявили — всем из домов выйти на площадь. А зачем — сомневаться не стала. Помогла смекалка: закрыла ставни, на дверь повесила огромный замок, сама в дальнее окошко залезла и в погреб. Слышала, как ходили и колотили и в дверь, и в окна, но ушли. Когда наступила тишина, тихонечко выглянула и в ужас пришла. Немцев не видать, а над городом хуже грозы: пушки гремят. И заполыхали дома. А как дом старухе отстоять. И воды столько не наберёшь. Что осталось: взяла в руки икону с богородицей да и ходила вокруг с молитвой. Помогла ли богородица или нет, только на дом пламя не перекинулось.

И радость несказанная: вошли наши! Шли солдатики усталые и запылённые, но бодрые и весёлые. И встречали их со слезами и с цветами, и кто с чем мог. И хоть понимали, что до победы было ещё далеко, но возвратилась в город мирная жизнь.

Много позже, когда и своих родных повидала, все беды и тревоги как-то растворились в небытии, но остались в памяти, да и в рассказах внукам и внучкам.

Рейтинг: +3 Голосов: 3 841 просмотр
Комментарии (26)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика