2-й поединок 3-й тур 3-я группа

25 октября 2018 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

 

Три солдата

Иван Морозов

 

Это произошло летом, тысяча девятьсот сорок второго года. Жители села Донского, расположенного на правом берегу Дона, последнее время находились в постоянной тревоге. Несколько дней, с запада, доносилась приближавшаяся канонада, и после небольшого затишья в Донском появились немецкие мотоциклисты, по всей вероятности, разведчики. Убедившись, что здесь нет русских, на улицы села въехали машины до отказа забитые солдатами.

Остановившись в центре, немцы рассыпались по домам, сгоняя жителей. Анна Васильевна Воронина, женщина средних лет, вышла за ворота вместе со свекровью Марией Антоновной и восьмилетним сыном Михаилом. Из соседних ворот показалась сутулая фигура деда Матвея, самого старшего из оставшихся в селе мужиков. Анна Васильевна тихо спросила его:

— Для чего нас собирают?

— Да, кто их знает! – ответил тот. – Может, погрузят на машины и повезут в Германию.

— Типун тебе на язык, — перекрестившись, проговорила Мария Антоновна. – Особенно ты там им нужен!

Небольшая площадь, окруженная по периметру цепью солдат, постепенно заполнялась народом. Миша стоял в первом ряду, и, прижавшись к ногам матери, с испугом смотрел на множество машин с пушками, и на суровых солдат с автоматами на груди.

Из группы немцев, стоящих около легкового автомобиля, вышел офицер и заговорил короткими, обрывистыми фразами. Переводчик, на плохом русском языке, сообщил о том, что все жители должны немедленно покинуть село, так как здесь находится передовая линия немецких войск.

— Куда же мы пойдем? – сокрушалась Анна Васильевна, по дороге домой.

— Придется в поле идти, — вздохнул дед Матвей. – Но я думаю ненадолго, пока фронт уйдет вперед, или наши погонят их обратно. А несколько дней, как-нибудь перебьемся.

Немцы начали занимать дома, практически выгоняя хозяев. Люди торопливо собирались под пристальными взглядами «квартирантов». Взяли одежду, одеяла, дерюжки, немного продуктов, кое-что из посуды, и, погрузив все в двухколесные тачки, покинули дома, угоняя с собой скотину. Старики, женщины и дети, смешавшись с домашними животными, длинной вереницей потянулись из села. Поднявшись на Большую гору, они остановились, и словно по команде, оглянулись. Перед ними открылась до боли знакомая панорама. Внизу, широкой лентой Дон тянулся с запада на восток, а на его берегу стояло родное село, с прямыми улицами и рядами домов, утопающих с садах. И все это, родное и близкое, нажитое годами, они вынуждены оставить на разграбление врагам. Женщины плакали, не стесняясь слез.

— Пошли, бабоньки! Нечего себе душу травить, — проговорил дед Матвей, незаметно вытирая повлажневшие глаза. – Скоро вечер, а нам еще на ночь надо определиться.

 

В лощине, за Большой горой, километрах в четырех от села, остановились на краю поля, рядом со скирдами прошлогодней соломы. Дед Матвей осмотрелся.

— Здесь остановимся. Тут и солома есть, и лес недалеко, и вода имеется, — сказал он, указывая на видневшийся сруб колодца с родниковой водой.

До вечера оставалось мало времени, и люди готовились к ночи. Пока расстилали солому, пока кормили детей и укладывали спать, солнце скрылось за горизонтом.

Ночь была тяжелой. После дневной жары, воздух даже ночью не успевал охладиться. Многие не могли спать от духоты и от мыслей о покинутых домах, но больше всего донимали комары. Они роем висели над головами, и женщинам приходилось отгонять их от спящих детей, а утром, увидев их лица, покрытые пятнами от укусов комаров, не смогли удержать слез.

— Господи! – не выдержала одна из них. – Ладно, уж мы взрослые страдаем, но за что дети мучаются?

Дед Матвей созвал стариков, и, осмотрев их немногочисленный отряд, проговорил:

— Ну, мужики, придется нам потрудиться. У кого есть топоры, несите сюда.

Старики разошлись и вернулись с несколькими топорами. Дед Матвей продолжал:

— Поликарп и Никита пойдут со мной в лес рубить хлысты, а остальные старики будут каркасы ставить.

— Мам, а можно и я с ними пойду, — спросил Михаил.

— Да ты там только мешаться будешь.

— Почему мешаться? – возразил дед Матвей. – А хлысты, кто таскать будет? Желательно еще бы несколько ребят.

К Михаилу присоединились трое его сверстников, и несколько ребят постарше. В лесу, к счастью расположенному неподалеку, мужчины рубили тонкие хлысты, очищали от сучьев, а мальчишки таскали их к месту стоянки, где оставшиеся старики взялись ставить каркасы.

Жители села Донского, привыкшие все делать сообща, и здесь дружно взялись за работу. Женщины и детишки старшего возраста, разворотив скирды соломы, охапками таскали ее к готовым каркасам и обкладывали толстым слоем, оставляя маленькие отверстия для входа. Это для того, чтобы его можно было заткнуть небольшой вязанкой соломы, что создавало внутри тепло, а самое главное, закрывало доступ комарам. Курени были разные, одни больше, другие меньше, в зависимости от количества детей и родственников в каждой семье.

 

Через три дня все были обеспечены «жильем». Получилась деревня в миниатюре. На травянистой площади около поля стояли четыре десятка соломенных куреней, Между ними ходили люди, бегали детишки, в сторонке дымился костер, над которым висел большой котел на высокой треноге, а недалеко паслись хозяйские коровы, вперемешку с овцами.

Постепенно люди привыкали к жизни в поле, но пришла новая беда. Подходили к концу продукты, а чтобы их пополнить, надо идти в село, где хозяйничали немцы. Женщины не знали, что делать. Но когда продукты закончились, и дети стали плакать, и просить есть, Анна Васильевна не выдержала и сказала женщинам:

— Вы, как хотите, а я завтра пойду в село и будь, что будет! Не умирать же детям с голоду!

— Сиди уж, — махнула рукой свекровь. – Это равносильно, что в логово зверя идти, не знаешь, как он себя поведет. Я сама пойду. Меня если убьют, так я свой век прожила, а у тебя дите, не дай Бог, что случиться, один останется. На меня надежды мало.

— Антоновна, мы тоже с тобой пойдем, — вызвались еще несколько женщин.

Утром, провожая их, дед Матвей напутствовал:

— Будьте осторожнее, кто знает, что у этих фашистов на уме?

Взяв с собой две тачки, женщины ушли.

— Пронеси, Господи, — прошептал дед Матвей, и перекрестил удалявшиеся фигуры.

 

Время тянулось медленно. Не зря говорят, что ждать и догонять — хуже всего. Никто не мог ничего делать, все валилось из рук. Целый день люди посматривали в ту сторону, куда ушли их земляки, и только к вечеру, на вершине ближайшего холма, показались фигуры, возвращавшихся женщин. Они привезли муки, пшена, и картошки.

— Что вы так долго? Мы уж не знали, что и думать! – спросили пришедших односельчане.

— Так мы по дворам собирали, — ответила Мария Антоновна. – Эти супостаты разграбили все. В некоторых домах даже картошки в погребах не осталось. Пришлось искать по окраинам. Немцы в основном живут в центре, а на окраины не выходят.

— Ну, а встретили вас как?

— Вначале задержали, повели куда-то. Мы, конечно, перепугались, думали, отведут за село и постреляют. А они привели к офицеру. Мы кое-как объяснили, что пришли за продуктами, так как дети голодают. Офицер долго слушал, а потом разрешил.

— Главное, что все вернулись живые и здоровые, — заключил дед Матвей.

С этих пор, как только заканчивались продукты, женщины по очереди ходили в село, чтобы их пополнить.

 

В одну из ночей, Марию Антоновну разбудил приглушенный голос за стенкой куреня.

— Люди добрые, отзовитесь!

— Ань, — толкнула она невестку. – За куренем кто-то разговаривает.

— Кто там? – спросила Анна Васильевна.

— Свои мы, солдаты! Выходим из окружения.

— Одну минутку.

Нащупав в кармане спички, она зажгла лампу «Летучая мышь», стоявшую на листе железа. Слабый свет выхватил из темноты внутренности куреня. Половина его была выстлана толстым слоем соломы, на которой спали Воронины. Другая половина служила местом склада, где стояли сумки с мукой и крупами, в углублении, вырытом в земле, хранилась картошка, а рядом ящик с запасом продуктов.

Выдернув вязанку соломы, закрывающую вход, Анна Васильевна прошептала:

— Залезайте.

В темном проеме показалась голова в пилотке, и в курень заполз солдат лет тридцати пяти, а за ним еще двое, совсем молодые ребята.

— Как вас зовут? – спросила она старшего.

— Алексей Степанович, а это мои товарищи, Василий и Петр, — по очереди указывая на спутников, ответил он.

Миша сидел рядом с бабушкой, и удивленно рассматривал незнакомых людей в солдатской форме.

— Да вы садитесь, – пригласила Анна Васильевна, указывая на разостланную солому.

Солдаты присели.

— Вы извините нас, — заговорил Алексей Степанович. – Три недели мы пробираемся к линии фронта, и сегодня вышли к Дону, через который не смогли переправиться. Один из нас не умеет плавать, а брода не знаем. Сунулись в село, а там немцы, хорошо они нас не обнаружили. Потом вышли к вашим куреням. Если вы подскажете, где находится брод, до рассвета мы успеем переправиться.

— Зачем торопиться, — возразила Анна Васильевна, и, достав из ящика чистую тряпку, разостлала ее перед солдатами и стала доставать продукты. – Садитесь ближе, поешьте,

— Спасибо! – поблагодарили солдаты, набрасываясь на еду. – Три дня во рту ничего не было.

Анна Васильевна с болью в сердце смотрела на них, и вспомнила мужа Николая, ушедшего на фронт в день объявления войны, и за все время приславшего всего одно письмо, и подумала: «Где он теперь? Может, скитается где-нибудь, как и эти солдаты?». Тяжело вздохнув, смахнула со щек невольные слезы.

Когда гости поели, женщина раскинула поверх соломы дерюжку и пригласила:

— Ложитесь спать, а завтра поговорим.

Утром Миша, горевший желанием поделиться с друзьями новостью, побежал к ним, не дожидаясь завтрака. Через час у куреня, где жили Воронины, собрались все поселенцы.

Солдаты не хотели выявлять свое присутствие, но дело было сделано. Теперь они, окруженные женщинами, еле успевали отвечать на вопросы. Узнав о том, что сегодня ночью они собираются уходить, люди прямо взбунтовались:

— Куда вы пойдете? После месячного скитания, вам непременно надо отдохнуть и набраться сил.

— Не можем мы подвергать вас опасности, — сказал Алексей Степанович. – Нагрянут немцы, нас убьют и вам достанется.

— Насчет этого не беспокойтесь. За все время, что мы здесь находимся, немцы ни разу не появлялись, но на всякий случай мы примем меры.

Собрав старших ребят, старики указали места засады, где они должны сидеть в течение дня, и если, вдруг, вблизи появятся немцы, немедленно сообщать.

Солдаты остались жить в курене Ворониных. Миша, скучавший без мужской ласки, привязался к Алексею Степановичу, по возрасту напоминавшего отца, и целые дни проводил вместе с ним.

На третий день, ночью, солдаты собрались уходить. Днем Анна Васильевна вывела их на пригорок, и, указывая на соседний холм, объяснила:

— Пойдете к тому холму, и на противоположном его склоне увидите балку, от которой тянется глубокий овраг. По нему выйдете к садам на окраине села. Там вы обязательно наткнетесь на огромную вербу, свалившуюся в овраг, это наш сад. К северу от вербы, в саду есть небольшой холмик, заросший густым кустарником дерезы. Под холмиком находится землянка с маленьким, незаметным входом. Ее сделал мой отец во время гражданской войны. В ней переждете день, а следующей ночью выйдете к Дону, пройдете по берегу вверх по течению метров пятьсот и переходите. Там река мелкая, по шею вам будет. Только перед уходом из землянки, оставьте какой-нибудь знак, чтобы мы, когда вернемся домой, знали, что до землянки вы добрались благополучно.

— Обязательно оставим, — ответил Алексей Степанович.

Чувствуя разлуку, Миши загрустил, и целый день не отходил от Алексея Степановича. Вечером солдат не выдержал, присел на корточки, обнял мальчика, и, крепко прижав к груди, прошептал на ухо:

— Расти большой, сынок, и жди своего отца. Я уверен, что когда закончится война, он вернется живой и здоровый. Главное, надо очень сильно ждать.

Мальчик порывисто обхватил его шею, и прошептал:

— Я очень хочу, чтобы папа вернулся!

Алексей Степанович поцеловал его в щеку, и отпустил. Потом повернулся к собравшимся жителям, поклонился всем и растроганно проговорил:

— Спасибо вам за доброту и гостеприимство! — и, пожав старикам руки, солдаты ушли в темноту.

 

Шло время, приближалась осень. Немцы продолжали стоять в Донском, и не разрешали людям возвращаться. Пошли дожди, стали болеть дети, и люди вынуждены были расходиться по ближайшим селам, кто к родственникам, а кто и просто к чужим людям.

Семья Ворониных ушла в сторону узловой станции Кантемировки, в небольшой хуторок, где остановились у дальних родственников. Там и прожили они до декабря месяца, когда Советские войска, соединением двух фронтов в районе города Калача, окружили Сталинградскую группировку немецких войск, и погнали фашистов на запад, освобождая придонские села. В том числе было освобождено и село Донское.

Возвратившись домой, Анна Васильевна пошла в землянку, где нашла солдатскую алюминиевую ложку, и на обратной стороне ручки увидела инициалы букв Б. А. С.

«Алексей Степанович», — подумала она.

 

Закончилась война. Домой стали возвращаться мужья, отцы, братья. Израненные, покалеченные, но живые. А вот половина семей так и не дождались своих погибших, или пропавших без вести мужчин. С небольшим опозданием, вернулся и Николай Петрович, муж Анны Васильевны, который задержался в госпитале, долечиваясь после ранения.

Однажды Анна Васильевна рассказала ему о трех солдатах, выходивших из окружения.

— Мы так и не знаем, переправились они через Дон или нет, и никогда не узнаем.

— Почему не узнаем? – возразил Николай Петрович. — Напишем в центральную газету, расскажем, где и как происходили события, и попросим их откликнуться. Если кто-то остался жив, непременно отзовется.

Они написали в центральную газету, и в областную, но никто так и не отозвался…

 

Прошло двадцать лет.

Михаил вырос, превратившись в широкоплечего парня, крепкого телосложения. Отслужив четыре года в военно-морском флоте, женился и работал в колхозе трактористом. Восстановившись после войны, колхоз заметно богател, с каждым годом жизнь улучшалась, и у многих колхозников стали появляться мотоциклы, а у некоторых и машины.

Михаил тоже решил купить мотоцикл и поехал в Москву, так как в то время его можно было купить только там. Стоя в длинной веренице очереди, он разговаривал с мужиками и почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Оглянувшись, увидел пожилого человека в темном костюме и белой рубашке с галстуком. Седые волосы на голове были зачесаны назад и немного вбок.

— Извините, — проговорил он. — Вы, случайно, не с Дона будете?

— Да.

— Я так и думал! — обрадовался мужчина. — Проходил мимо, услышал ваш разговор, и меня словно током ударило. Так говорят только на Дону.

— Вы бывали в наших местах?

— Приходилось. В сорок втором году мы, трое солдат, выходили из окружения. Недалеко от Дона наткнулись на поселение людей, живших в куренях, прямо в поле. Трое суток мы ничего не ели, и нам нужно было раздобыть немного хлеба, а самое главное узнать брод через реку. Ночью подобрались к крайнему куреню, где жили две женщины и мальчик. Они накормили нас и уговорили отдохнуть. Так мы прожили в этой семье три дня, и подружились со всеми. Мальчик хозяйки, Миша, был примерно того же возраста, что и мой сын, и я особенно привязался к нему.

Михаил почувствовал, как учащенно забилось сердце. Он понял, что перед ним стоит Алексей Степанович, один их тех трех солдат. Прервав собеседника, он продолжил:

— И вы тогда сказали ему, чтобы он сильно ждал отца, и тот вернется.

Мужчина неожиданно вздрогнул, и, внимательно посмотрел на собеседника, и воскликнул:

— Не может быть! Михаил?

— Он самый!

— Поразительно! Такой встречи, я никак не ожидал! Позвольте мне тогда обнять вас, как когда-то.

— С удовольствием, — раскрыв руки для объятий, радостно сказал Михаил.

Крепко, как два старых друга, не видевшиеся двадцать лет, они обнялись.

— Ваши слова оказались пророческими. Папа действительно вернулся живой и здоровый. Представляете, прошел всю Европу, дошел до Берлина, и всего один раз был ранен в конце войны.

— Очень рад за него. Ну а мама с бабушкой как?

— Помаленьку, правда, бабушка старенькая уже.

— Еще бы, столько лет прошло!

Предупредив очередь, Михаил отвел Алексея Степановича в сторонку.

— Ну, а вы как? Ведь все эти годы мы о вас ничего не знали. Когда наше село освободили, и мы вернулись домой, мама побежала в землянку, где нашла ложку, говорившую о том, что вы там были. А вот переправились через Дон или нет, мы не знали. Писали в газеты, думали, что кто-нибудь из вас отзовется, все напрасно!

— Переправились, переправились! – проговорил Алексей Степанович. — Спасибо вашей маме, она точно указала брод. Правда, при переходе один из нас угодил в яму, и надо было такому случиться, что угодил именно тот, кто не умел плавать. Течение было сильное, еле поймали его, а в остальном все нормально, к утру были у своих. А ложку в землянке оставил я, в качестве знака.

— А, те двое солдат, живы?

— К сожалению не знаю. Война разбросала нас. Меня забросила к партизанам в Брянские леса, а войну закончил под Берлином. Да, кстати! – воскликнул он и поспешно полез в свой портфель.

Достав из него толстую книгу в коленкоровом переплете, вынул из нагрудного кармана ручку, и, сделав надпись на внутренней стороне обложки, протянул Михаилу. – Возьмите на память. Это сборник, который только что вышел из печати, поэтому я и приехал в Москву. Здесь несколько авторов, в том числе и мои два произведения, одно о борьбе партизан, а другое о наших приключениях в окружении и о ваших замечательных земляках.

— Взяв книгу, Михаил поблагодарил:

— Спасибо! Мама очень обрадуется, когда расскажу о нашей встрече. А книгу с удовольствием почитаем.

— Передайте своим родным и всем вашим землякам от меня привет, огромное спасибо и низкий поклон, — проговорил Алексей Степанович, и, пожав Михаилу руку, не спеша пошел к остановке автобуса.

Михаил долго смотрел ему вслед и думал:

«Вот ведь как бывает в жизни. Кто бы мог подумать, что в Москве, среди десятков тысяч людей, судьба приведет этого человека именно к тому месту, где я находился. Видимо она свела нас вместе специально, чтобы расставить все точки над «i».

 

 

 

Белая кость

Mr. Tiger

 

Порт-Артур. Декабрь 1904 года.

 

— Нету надежды, нету… Никакой… Причаститься бы ей… – сестра со слезами на глазах комкала платочек у рта. — Слышите меня, Павел Денисович?

Косицкий не слышал. Пустыми глазами смотрел на горящую жаром дочь. Та лежала тихо, казалось, не дышала...  Всё обрывалось внутри, всё. Гулко в мозгу пульсировало, отчего? Отчего я, не кто-то другой? Чем прегрешил, что Господь бьёт так сильно? Наотмашь, да по роже, по роже!

Без сил опустился на табуретку и сжал кулаки у глаз.

Дочура моя...  счастье… Жить бы и жить… За что? За что ей тифозный барак!..  вослед за женой… Будь оно всё проклято!..

— Пойдёмте, Павел Денисович, — сестра положила ему руки на плечи, — не годно-с вам тут долго оставаться...

Но он не мог. Не мог! Не мог подпоручик русской армии подняться. Ноги...  Нет их, куда-то под табурет свалились… Не может он встать...

Ну что ты на меня, сестра, так смотришь? Это же дочь моя! Как я уйду отсюда?.. И куда?..

— Пойдёмте… – умоляла сестра.

Косицкий поднялся. Тяжело поднялся, будто придавленный тысячепудовой  гирей...  Вытер слёзы, вздохнул. Барак в темноте, только у Вареньки свеча горела на столике. А вокруг стоны, стоны… Он наклонился, откинул прядь волос над правым ушком  и поцеловал. В солнышко. В родимое пятно, которое обожал...

Смяв в кулаке фуражку, распахнутый  толкнул дверь… Брызнули в лицо тысячи игл...  Ветром чуть не сорвало шинель… Косицкий придержал подол. Глотнул морозного порт-артурского воздуха и пошёл в темноту...

Напрямки, через блошиный рынок, до штаба рукой подать. Минут семь ходу.

— Священника! Сейчас же! – вспомнились слова сестры милосердия. — Может, успеем причастить… Который из них?..  Сергия  надо! Он тут, в трёх шагах… Через двор за рынком мигом дойду...

Небо вдруг озарилось, бухнуло что-то с адской силой… Косицкий, подрубленный, упал. Тупая боль налилась в шее и пошла кинжалом по позвоночнику...

Последнее, что в зареве вспышек видел – снег. Который становился бордовым,  съёживался и таял...

 

 

Где-то под Ростовом. Ноябрь 1919 года

 

Суета к обеду поднялась  невероятная. С полудня, как пришло известие, унтера начали носиться ужаленными. Состояло известие в том, что гетман отправлял в помощь полк сердюков, которые должны были к ужину прийти с Ростова. Их предстояло как-то расквартировать. В части среди интендантов поднялась паника. Второй цейхгауз решено было полностью освободить, перевезя всю амуницию в первый. Телеги, как муравьи, сновали туда-сюда, разбивая комья серой грязи. Полным составом, от вольноопределяющихся до вахмистров, в мокрых от пота шинелях,  грузили и разгружали бочки, ящики, тюки, стеллажи и всё возможное, чего только не наскладировалось за последние годы. 

Каптенармус Панкратьев от волнения красный, как семафор, едва успевал сверять по гроссбухам перевезённую утварь. Матерился с нечеловеческим усердием, и дело спорилось.

К пяти паника сошла на нет, гомон и свист кнутов затихли. Измотанных лошадей развели по стойлам, телеги сгрудили на пустыре за банями.

Телеграф в кабинете генерала Скворцова отстучал, что сердюки минули Кущёвскую. Часа через полтора, ве́домо, ожидались.

 

— Абриколь есть абриколь!  — Лунёв, довольный собой, выпрямился над столом. — Самый красивый удар. Видели бы вы, Павел Денисович, как исполнял его мой отец! Ахнули… Вы позволите?

Офицеры расступились, он прошёл вдоль длинного борта к дальней лузе и, присев, оценил. Шары стояли выгодно.

— Свояк в середину… Правый винт...

Удар был хорош — прицеленный, точно исполненный. Дужка лузы скрипнула кожаной прослойкой и приняла шар внутрь.

— Браво! Браво, Виталий Семёнович!.. – офицеры зааплодировали.

-  Проиграть вам, господин полковник… Не зазорно-с! Тем более в сибирку… — Косицкий поставил кий в стойку и вернулся.

— Благодарю вас, Павел Денисович. Позвольте угостить?

— С удовольствием!

Лунёв щёлкнул половому и жестом пригласил Косицкого за дальний столик.

— Можно пенять на всё – на возраст, погоду, подагру, времена… Но мастерство… Оно потому и мастерство, что его не пропьёшь!.. Кстати, о временах… – усаживаясь, он повертел пальцами вокруг. — Как это радостно, что в нашем захолустье сохранился райский уголок. Иначе б мы тут окончательно спились...

Косицкий улыбнулся. Полковник был прав – чудный уголок безмятежности. Тёплый, уютный, особенно промозглыми ноябрьскими вечерами...

… когда всё трещало по швам.  Когда красные били по фронтам, когда корпус падал за корпусом, когда выдержка и самообладание остались только у старой гвардии. Она, старая гвардия, — белая кость, голубая кровь — ещё держала в узде младших офицеров. А те – унтеров, а унтеры – солдат… Но приход страшной трагедии стал лишь вопросом времени.

Лунёв будто читал его мысли.

— Вы улыбнулись грустно, Павел Денисович… Не сто́ит. Жизнь прекрасна сюрпризами и часто меняет гнев на милость. Не считаете? Ведь она не разучилась улыбаться.

— Как Зеленову?

— Да бросьте, штабс-капитан! – полковник отмахнулся, — Тряпка, кадет, баба ваш  Зеленов...

— Знаете, Виталий Семёнович, мне иногда кажется, пустить пулю в лоб – большое мужество.

— Увольте-с… И слышать не хочу! На мой взгляд, трусость, только трусость. Нервы у Зеленова не выдержали… Нервы-с! Мы все сейчас на них. У каждого… слышите, у каждого на кону жизнь! И вы, и я, — губы полковника сузились, — смотрим в глаза близким и не знаем, что обещать… Но мы должны смотреть! Без тени сомнений. Мы – те, кто будет драться до конца...

— L'honneurl'exige...

— Правильно! Правильно вы, Павел Денисович, сказали — того требует честь!.. Выпьем!

Чокнувшись, выпили. Лунёв достал портсигар.

— Кстати, ко времени помянули Зеленова, — он усмехнулся, прикуривая. — … каламбур, однако… Так вот, вчера Сергей Петрович известили, что во вторник ожидают нового адъютанта.

— Правда? – Косицкий удивлённо поднял глаза.- И кто же?

— Некто Верещагин… Андрей Васильевич.

— Верещагин?.. Почему меня не ввели в курс дела?

— Павел Денисович, не волнуйтесь. Его проверяла контрразведка. Всё чисто. Из Ростова с сердюками придёт рапорт, сами убедитесь.

— Но...

Лунёв сделал вид, что не замечает:

— … с положительными рекомендациями прибывает… Весьма положительными.

-  Один?

— Отнюдь, — полковник хитро сузил глаза и заговорщически прошептал. — С супругой-с. Говорят, весьма премиленькая...

***

— Вот, господин поручик, прибыли-с! – есаул с фамилией Шкарды-Барды хлопнул по двери. — Гостиная. Спальня справа...

— Спасибо, — Верещагин улыбнулся, — дальше мы сами. Только помогите, голубчик, вещи занести.

— Слушаюсь!

Верещагин зашёл внутрь.

— Ну, что ты замерла? – махнул жене. — Пройди, осмотрись.

Мария Николаевна робко вошла и огляделась.

— Мило...

Прошла к окну. Отдернув ситцевую занавеску, пальцем провела по подоконнику и, улыбаясь, показала след на перчатке:

— Андрэ, ваша первая надобность – влажная тряпка!

— Я извиняюсь, барышня, — пыхтел Шкарды-Барды, внося саквояжи, — господина поручика ожидают-с...

— Неужели? Кто посмел? – подняв брови, наиграно удивилась Мария Николаевна.

— Господин полковник Лунёв и штабс-капитан Косицкий.

— Это из контрразведки… – Верещагин  бережно расшнуровывал какой-то пакет, — … Павел Денисович. Передай им – буду через десять минут.

— Слушаюсь! – есаул щелкнул каблуками и вышел.

Андрей посмотрел на себя в зеркало. Провёл пальцем по щетинистой щеке.

— Машенька, где мой несессер?..

Мария Николаевна не ответила. Она смотрела в окно стеклянным взглядом. Пальцами до белых костяшек сжимая перчатки...

 

Смоленск. Пару недель позже

 

— Это провал! Провал! Вы понимаете? Как вы могли!

— Спокойно, Егор, спокойно… – Гузеев трясущимися руками достал папиросу, — … чего кричать-то? Остынь!

— Я остынь?!.. – Егор вскочил, что аж стул с кожанкой грохнулся об пол. — Как можно было не знать, что Косицкий там?!

Он принялся расхаживать вдоль стола, от нервов сотрясая кулаками воздух. Остальные сидели, вжав головы. Каждый стук каблука Егора раздавался пушечным залпом.  Гузеев нервно затянулся.

— Давайте по цепочке пройдём, товарищи. Юцевич, дай подробности.

На стол легла объёмная папка. Химическим карандашом на титуле были выведены три буквы. «Оса». Положив сверху ладони, Юцевич тихо начал:

— Последние данные от неё доставили вчера курьером. В целом, ситуация нормальная. Её муж – Верещ...

— Мы знаем, кто муж! – нетерпеливо перебил Егор.

— … приступил к должности. Скворцов принял его хорошо. Оса пока обустраивается по дому, заводит знакомства среди местных. Связной – Горец, работает половым в ресторации Давыдова. Что касается операции «Визит», пока без изменений. Генерал Карманов планируется в часть с проверкой в начале декабря...

— Какова надёжность сведений?

— Косвенная. Муж Осы говорил, что командование завинчивает гайки, дисциплина усилена. На следующей неделе ожидают доставку из Одессы люисовских пулемётов и бронеавтомобиля. Кажется, «Ромфель». Из переданных сведений пока всё.

— Нет, не всё! Не должно быть всё! – Гузеев зло затушил папиросу. — Есть что о Косицком? 

Юцевич вздохнул:

— Контактирует с ним Оса. Ну как же иначе, товарищ комдив?.. Но она держится.

И замолчал. Егор стоял, слегка раскачиваясь, руки в карманы, буравил глазами папку на столе.

— Какие шансы у Осы остаться в живых?.. когда с Кармановым будет всё… – пробасил он, не поднимая глаз.

— Небольшие, Егор… – Гузеев тяжело кинул взгляд. — Молиться — больше не молимся, но придётся...

 

 

Где-то под Ростовом. Те же дни...

 

— Здравствуйте, Мария Николаевна!

— А, это вы, Виталий Семёнович! Я вам рада...

— Гуляете? – Лунёв  глубоко вдохнул носом.  — Редкий вечер! На удивление… Вы позволите?

И  галантно предложил руку.

— Благодарю. Вот, на променад вышла… Хочу вдоль леса пройтись, подышать. Составите компанию?

— С превеликим-с...

Дома́ отступили, оставшись позади. Брусчатка как-то сама собой утонула в грунте широкой дороги, которая, блуждая между уснувшими акациями, вальяжной лентой стелилась  из городка к лесу.

— Ну, как вам тут, у нас? Скучаете по столичной жизни?

Мария Николаевна задумчиво улыбнулась.

— Как вам сказать? Жене офицера не принято огорчать начальника мужа… – и лукаво стрельнула глазами.

— Дипломатично, — одобрительно кивнул Лунёв. — Вы, я успел заметить, натура весьма дипломатичная...

— Когда это вы успели заметить, Виталий Семёнович? При вашей работе...

— Да что вы! О вас много судачат. Та́к вот-с....

— Что-то конкретное?

— Да. И исключительно в восторженных тонах. Даже иногда удивляюсь, как вам все благоволят. Это ваше врождённое?

Мария Николаевна рассмеялась:

— Всё — врождённое, не находите? Вот вы...

— Интересно… – Лунёв приостановился.

— И работы непочатый край, и успеваете всё и вся видеть вокруг. И слышать. Так и вижу вас на портрете в Зимнем. На белом рысаке, под генеральским вальтрапом с вензелями… — Мария тонкими пальцами рисовала в воздухе картину.

Лунёв прыснул:

— Да вы ещё и с фантазией, барышня!

— Нет, нет, правда! Виталий Семёнович, вы ж на погонах до жезлов фельдмаршальских дойдёте, так работать.

— Полноте вам! Просто служба, ничего более...

Темнота густела.

— Видите, Арктур зажёгся… – Лунёв перчатками махнул в небо. — Самая яркая звезда… За ним мерцаниями другие пойдут...

— Разве? – Мария поймала жест и придержала на голове шляпку. — Нам в гимназии говорили, что Сириус...

— Ну, не знаю… Генерал Скворцов сказали-с, что Арктур. Извините, вынужден подчиниться! – и засмеялся.

Некоторое время шли молча...

— А что Андрей Васильевич, доволен? Как вам кажется? – вкрадчиво зашёл Лунёв.

— Весьма! – нарочито грустно вздохнула Мария Николаевна. — Но, если честно, я полагала, что времени на меня будет больше… Хотя, понимаю, понимаю… Вы мне сейчас про тяжёлые времена расскажете...

— Голубушка, не обессудьте! Конечно, запустить такую красавицу-жену  – грех. Но потерпите малость… полторы недели осталось… Вот четвёртого спровадим визитёра – полегче будет.

— Не будет, — она иронично надула губки, — врёте всё, Виталий Семёнович! — и на быстром дыхании выпалила. — Что за визитёр?

Лунёв мягко оглянулся назад.

— Из штаба Врангеля. Вам можно знать, поскольку Андрей Васильевич… вы понимаете… Но, прошу вас, это – между нами.

— Не интересно. Вот если бы Мулен Руж приезжал...

— Будет, всё будет, Мария Николаевна, потерпите… – он легонько тронул её за локоть. — Темнеет. Может быть, повернём обратно?.. Я с вами поговорить хотел...

— Правда? О чём же? – она нахмурила брови.

— Как бы деликатнее изъясниться?.. – Лунёв замялся, — Павел Денисович… Я обратил внимание, что вы холодны-с с ним. Меж тем… меж тем человек трагической судьбы. И героической. О нём ещё с Порт-Артура рассказывают. Там же потерял жену и дочь… Вареньку… обе — от тифа… Контужен был, чудом выжил. Вы и сами, Мария Николаевна, ему в дочери годитесь. Я вас прошу...

— Я… я… постараюсь, Виталий Семёнович...

В рухнувшей темноте Лунёв не увидел, как побелело в волнении лицо Маши...

 

— Чего изволите, барышня? Холодно вечерами… Может, согреться желаете?

Мария Николаевна подышала на замёрзшие пальцы.

— Неплохо бы чаю. С вареньем...

— Какого прикажете? Кизил, малина… абрикосовое намедни доставили...

— Мне бы...

… её голос утонул в гуле ресторации. У Давыдова по вечерам отбою в завсегдатаях не было.

— Я извиняюсь, шум-с… – половой нагнулся к столику. — Так какого-с?

— Передай в Смоленск, Лунёв подтвердил приезд визитёра в среду, третьего, — прошептала Мария почти на ухо. — Ступай.

— Кизилового с чаем? Сей секунд, барышня! – Горец выпрямился и поспешил на кухню.

 

 

Смоленск. Канун декабря

 

Клубы дыма уже съели напрочь облупившуюся штукатурку, лампочка под потолком свернулась в жёлтую унылую точку. Банку из-под тушёной свинины вытряхали от окурков уже раз семь...

— Открой, что ли, Илья. Дышать нечем...

— Да шпингалеты все мёртвые… Краской замазаны, — раздражённо отмахнулся Юцевич.

— А ты покачай, покачай их… — Егор смотрел на него красными, опухшими с недосыпа глазами. — Возьми их силою своей еврейской...

Юцевич подошёл к окну, подёргал шпингалеты. Один пискнул.

— Я тебе, контра, бо́шку-то сверну… — просипел натужно, тряся другой рукой за ручку.

Рама заходила ходуном.

— Ну что ты, Егор… Чего такой раздражённый? – Гузеев, не отрываясь, листал папку Осы.

— Да устал, Миш… как проститутка после городской ярмарки… Что там, Илья?

— Тьфу, падла! – Юцевич затряс рукой. — Палец ссадил...

— Отойди! – прогремел Егор и, зло схватив со стола чернильницу, всей дурью запустил ею в окно. Битое стекло звоном рассыпалось по полу, и жёлтый от лампы дым устремился на волю.

Гузеев даже не поднял глаз.

— На, Илюш, — потряс он платком, который вытащил из кармана штанов. -  Вчера, вроде, чистый был. Замотай ссадину… И садись...

Юцевич сел. Егор, повеселевший со свежего воздуха, мозолистой пятернёй  гладил себя по лысому черепу.

— Тре́тьего, значит, Карманов едет?.. – в который раз протянул Гузеев. — … на святителя Прокла… Одна машина, восемь казаков… Егор, карту подвинь.

Склонившись, он долго постукивал грифелем карандаша по отмеченному кружку.

— У балки берём, так?.. вот здесь… потом плотом на другой берег за изгибом?.. и ищи ветра в поле?..

Оторвавшись, сдёрнул круглые очки на дужках:

— Ничего не перепутали, товарищи?

Егор, молча, покачал головой...

 

 

Москва, четвёртое декабря 1919 года

 

Кузнецкий мост слякотный, забит людьми. Все – по делам. Ватники, полушубки, шинели… Лица хмурые, молчаливые, тела ёжатся от липкой промозглости… Только маленький горлопан не унимается:

— Свежие газеты, свежие газеты! На Мытной ограблен ювелир Зильберквит!.. Симон Петлюра приехал в Варшаву!.. Покушение на генерала Карманова! Покушение на генерала Карманова! Генерал жив...

 

 

Где-то под Ростовом, тем же днём

 

— Тряпка ваш Горец, Мария Николаевна! Тряпка!  — Косицкий в расстёгнутом кителе, красный весь, сидел глаза в глаза. — Зачем вы молчите? Он же нам всё рассказал. Мы знали, всё про него знали… Оставалось только понять, какие козыри в колоде… Будете говорить?

Она смотрела на него сквозь лиловую опухоль на глазах, сквозь слёзы, с которыми совладать сил не было. Сквозь разбитые, высохшие от жажды губы хрипела от боли. Левое ухо нещадно кровоточило, блузка лоскутами висела на синем от холода и издевательств теле... 

— Зачем! – Косицкий сорвался на крик. — Зачем! Всё кончено! Всё! Карманов уже далеко… Кому вы отправляли сведения?.. – вскочил и с силой пнул от себя табурет, — Есаул!

Шкарды-Барды, закатывая заляпанные кровью рукава, шёл на неё.

— Я тебе, мразь, грудь отрежу и псам кину… –  процедил сквозь зубы и ударил наотмашь...

… с такой силой, что она, привязанная, опрокинулась со стулом на пол. Туман заволакивал глаза… Она слышала, как бил есаул сапогами в живот, по почкам… Слышала, как хрустели пальцы под его каблуком...  боли не было... 

… только глаза… которые не сводила с Косицкого… боясь, что больше его не увидит...

 

— Устал, ваше благородие… – есаул согнулся, уперев руки в колени, — устал, мать её… Тварь!

Сплюнул и отошёл к стене, тяжело дыша.

Косицкий присел над Машей… Та лежала тихо, казалось, не дышала… Каким-то чувством, волной, которая вдруг поднялась из глубины, откинул прядь её волос над правым ухом...

На секунду – другую белый, как смерть, окаменел… потом завалился на колени, обхватил голову руками и, взрывая вены на шее, закричал...

 

 

Владивосток. Январь 1905 года

 

Буран свирепствовал неимоверно. Рвал ветви с деревьев, вывески со станции, снежными лапищами слепил фонари паровозов.

Вагоны разгружали, как сумасшедшие. Семь минут и следующий. Ещё семь минут, ещё вагон. Больных на средних и тяжёлых не делили… Некогда. Паровозы подходили и подходили… Вдвоём хватали по одному, за руки, за ноги и – прочь. В носилки, на вокзал, на пол… Пока на пол, потом разбираться будут...

— Порт-артурских три осталось… – кричал начальник станции по телефону. — Три! Три, говорю… Курьерскийс Благовещенска на путях стоит… пока принять не можем… Нет!.. санитарные разгружаем… Да чтоб вас!.. — бросил в сердцах трубку. — Караваев! Где Караваев?

— Там, на разгрузке… семнадцатый-бис… С трупами вагон остался...

— Бегом, Полинушка! Найди его! Двадцать минут и благовещенский ставим...

Полинушка, лет пятнадцати, тщедушная, на голове платочек, пальтишко драповое, валенки на три размера больше, выскочила на платформу… Ветер чуть не сбил её, схватилась за фонарь, глаза от метели ладошкой прикрыла...

Суета на платформе, гомон, крики… телеги к путям подгоняют… страшные мешки из семнадцатого-бис вытаскивать...  теней скопище, все туда-сюда… А та сидит одинёхонько на коленочках, ручками себя обхватила, раскачивается...

— Ты с порт-артурского?.. – Полина кричит, продираясь к ней по снежным торосам, — Звать тебя как?..

И сквозь свист пурги слышит:

— Варя...

— А где мамка-то с папкой?..

— Не знаю...

Схватила её в охапку. Замёрзнешь насмерть… Пойдём, пойдём!.. К Кириллу Мефодьичу, он поможет...

 

 

 

Где-то под Ростовом, в ночь на пятое декабря 1919 года

 

Ключ с грохотом провернулся в замке́. Натужно взвыв, дверь в камеру открылась, и каблуки гулко отмерили шесть шагов до нар.

— Господи, Андрей Васильевич, что они с вами сделали!

Верещагин видел только мутный силуэт. И то одним глазом, второй заплыл...

— Андрей Васильевич, вы меня слышите?

— Да, Виталий Семёнович… -  не голос, хрип какой-то кровавый.

— Вы можете встать?

— … кажется, у меня рёбра сломаны...

Скрипнули ножки табурета, и Лунёв сел напротив.

— Сейчас, сейчас вам помогут… Всё кончено… Слава Богу, ваша жена во всём созналась Косицкому.

Верещагин застонал...

— Она сейчас признание пишет… – глаза Лунёва сузились и забегали, — … говорит, вы ни причём… Та́к разве, Андрей Васильевич?.. Так?

Глухим хлопком в глубине каземата прогремел выстрел. Волна выкатилась в коридор и побежала по стенам… Застучали тяжёлые шаги… Лунёв вздрогнул.

Облокотившись о косяк, тяжело дыша, Косицкий, китель в крови, целил револьвером полковнику в грудь.

— Павел Денисович, вы в своём уме? – опешил тот, вставая и пятясь.

— Простите, Виталий Семёнович… И прощайте...

Грохнуло в камере. Лунёв схватился за грудь, качнулся, на полусогнутых  сделал шаг, упал мёртвым...

Обхватив руками Верещагина, Косицкий поднял его в нарах.

— Вставай!.. Вставай, Андрей… Вареньку спасать надо… Можешь машину вести?.. Вставай же!.. 

 

«Ромфель» растворился… Только что доставленный с Одессы… сгинул в степи… Вареньку он уложил сзади, Андрей, белый  от боли, сел за руль...

 

Сжимая револьвер, Косицкий смотрел в темноту… Позади щёлкали затворы...

— … бросьте оружие, штабс-капитан!.. Бросайте!.. или мы стреляем...

Штабс-капитан поднял пистолет к виску.

— L'honneur l'exige… – выдохнулон в ночь...

Рейтинг: +2 Голосов: 2 1166 просмотров
Комментарии (75)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика