2-й поединок 1-й тур 3-я группа

7 сентября 2018 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

Дракон на постаменте

Олег Рай

 

На кисельных берегах могучей молочной реки Урал – где степь (как прокисшее тесто) вспучивается курганами, переходя в скалистые хребты уральских гор, где беспризорным стадом овец, разбрелись по степи дома и заводы – дремлет под раскалённым солнцем славный город Орск. Пачкая небо белым хвостом, полетит над ним самолёт. А по проспекту Мира, громыхая на стыках рельсов колесами, помчится трамвай. Жители повезут в колясках и поведут за руки будущих авиаторов, танкистов и космонавтов. И будут взирать на них с высоты своих постаментов минувших времён герои. И мало кто сможет припомнить, каким подвигам посвящен тот или иной памятник, взметнувшийся в голубую высь.

 

Старый, кособокий, с крышей из оцинкованного железа, частный дом был на двух хозяев. Левую половину занимал молодой мужчина. Он проснулся незадолго до того, как зазвонил будильник. За окном светало. Вставать не было никакого желания, но всё равно придётся – сегодня предстоит работа.

 

Весна ошалело гуляла по задворкам и пустырям. Сирень дурманила легкомысленные головы свежестью цветения и побуждала делать всякие глупости. Тощие и злые после зимы мухи, ревизорами зависали над навозными кучами. И в это самое благодушное время над городом промелькнула тень. И ладно бы. Но вдруг по подворотням, пугая и будоража быстрым ужом пополз слух о том, что в городе стали пропадать кошки, собаки и девушки.

Люди стали выяснять: «Что же это за напасть подкралась?»

Оказалось, что у горного озера в земляной дыре – пещере, поселился дракон.

 

Одолевало раздражение. Сидя на диване, Рома ногой оттолкнул стоявшее слишком близко кресло. Прогрохотав по неровному, крашенному красной охрой полу кресло уткнулось в стоявший у стены стол. Звякнули давно не мытые, покрытые плесенью тарелки, опрокинулась жестяная банка из по тушёнки с горой окурков. Использованные контейнеры от еды быстрого приготовления свалились со стола на светящее красным глазом лампочкой и гудящее трансформатором самодельное зарядное устройство. Булькал заряжаемый шестидесяти амперный аккумулятор от автомобиля.

 

Зачесали: кто затылок, кто макушку, кто другие части тела. Поскрипели мозговыми шариками и решили скинуться деньгами, а за тем позвать героя способного победить дракона. Недолго рядились, поставили средь городской площади котёл и набросали туда медяков. Получилось очень красиво – заманчивая такая куча денег! Разослали вестников и стали ждать — поджидать, когда прибудет избавитель.

Первым объявился тощий и снулый жердяй – немец, прозывающийся Натансон. Ну, если говорит, что немец, значит, так и есть. И спросили старшие города:

– Что нужно тебе, доблестный защитник, для того, чтобы одолеть гада, летающего без пропеллера?

Пожелал Натансон рыцарский доспех времён Ледового побоища.

Целых две недели кроили закройщики, варили сварщики, лудили лудильщики. Из кастрюли изготовили настоящий рыцарский шлем. А город гудел перегруженным трансформатором, в нервном предвкушении долгожданного избавления от противного гада, летающего без пропеллера.

 

Красный свет ночника зловеще преображал старое кресло с продавленным сиденьем. Когда-то в нем любила спать, свернувшись калачиком и положив голову на круглый поролоновый подлокотник, Ромина собака-боксёр. Шебутной, отличный пёс. Девять лет они прожили вместе. Всякого друг от друга натерпелись, пока однажды утром не случилась беда…

 

Ну, вот и настал час. Радостным убийцей из холма выскочило утро.

Началась долгожданная великая битва!

В местечке, ныне называемом (в честь минувшего события) Круторожино, выступил на поединок немецкий рыцарь Натансон. Противостоял ему безымянный гад, воровавший кошек, собак и девушек.

Блеснув на солнце сталью, разрезал воздух двуручный меч, устрашающих размеров. Зажмурив глаза, неистовым смерчем накинулся рыцарь на врага. Но змей, как и положено ему, оказался хитрым и коварным. Он нагло оббегал рыцаря сзади и хватал его зубами. Долго жевал. Но так и не решившись проглотить сплёвывал героя обратно. И вновь поднимался рыцарь, и вновь бросался отважно в бой, и вновь жевал его гад, и вновь не решался проглотить и сплёвывал на землю. До заката бились противники. Наконец упал и более не поднялся заклиненный напрочь герой.

Весь город, следивший затаив дыхание, бросился к рыцарю. Но оказалось, не дожидаясь почестей, герой отбыл в мир иной.

 

Валяясь на полу, пёс отчаянно пытался подняться, но не мог. Присев рядом, Рома приобнял собаку и стал уговаривать:

— Ну. Чего ты дёргаешься? Полежи спокойно, сейчас всё пройдёт.

Будто кто-то услышал его мольбу. Псу стало легче. Он убежал во двор по своим собачьим делам. А через полчаса, Рома натолкнулся на него у крыльца. Пёс валялся на земле и таращил свои глаза-маслины на растерянного хозяина.

 

Похоронили отчаянного бойца в пожёванных доспехах, снять которые оказалось невозможно.

На одном из склонов горы Преображенской заложили новую аллею. Поставили там памятник герою, отлитый из тех медяков, что были в котле. Но тут одно из двух: либо мастера оказались вороваты, либо на самом деле меди нужно было больше, только получился Натансончик низеньким и толстеньким.

Погоревали немного об участи героев, а затем поставили посреди площади котёл и вновь наполнили его медяками. И огласили новый призыв.

 

Нужно было везти пса в ветлечебницу, но Рома в последнее время находился на мели. Пришлось бы отдать последние сбережения и неизвестно на что потом жить. Но и смотреть на то, как мучается пёс, Рома не мог.

 

И в этот раз явился герой. Был он носаст, коренаст и «немножечко француз» с известной фамилией В*артаньян. Ну если говорит, что француз, стало быть, француз.

И вновь спросили старшие:

– Что нужно для победы над гадом, летающим и рыцарей жующим?

Скрипели мозги, косился на небо француз и натужено считал в уме, пока не разродился желанием. Заказал он шляпу с пером павлина, плащ и сапоги-ботфорты. А ещё, чтобы признали его «дворянином и графином».

Народ у нас добрый, никого не обидит отказом. А если это ещё и настоящий герой, то для него ничего не жалко. Выдали французу грамоту с печатью, где десять свидетелей поклялись, что знали его, и маму его, и бабушку его, и дедушку его – и все они были «дворянины и графины».

 

Застелив заднее сиденье, прошедшей недавно ремонт, серо-голубой «копейки» старым выцветшим пледом, Рома уложил на него собаку. От нее шел какой-то неприятный мускусный запах, который мгновенно заполнил весь салон.

 

Целых две недели шили портные, тачали сапожники. Под придирчивым руководством героя, жители сотворили костюм мушкетёра, «дворянина и графина».

Ну, вот и настал час великой битвы!

И как грех над душой, завис над крышами домов новый день. И пошёл любимец народа на встречу с гадом, жующим рыцарей, летающим без пропеллера, ворующим кошек, собак и девушек.

И случилась битва!

Получилась она ужасной и разочаровывающей недолгой. Лишь до полудня смог «графин» бегать от преследующего гада и уворачиваться от всех его злых и наглых выпадов. Но, в конце концов, этот гад всё-таки исхитрился и откусил голову герою.  Пожевал, проглотил, два раза икнул и выплюнул шляпу с пером павлина.

 

Рома проверил в кармане кожаной куртки наличие документов и денег, а потом, долго возился в поисках ключей от входной двери дома. Наконец, потеряв уже терпение, обнаружил их торчащими в замке. Грязно матерясь, запер и направился к машине.

 

Похоронили торжественно отчаянного бойца без головы. А над аллеей, названной теперь «Геройской», вознёсся памятник. Но одно из двух: либо мастера оказались вороваты, либо меди, в самом деле, было маловато, только получился В*артаньянка высоким и худющим.

Погоревали недолго об участи героев и собрали новый котёл медяков. И бросили клич.

 

Машина гремела потрохами, заполняя двор запахом подтекающего бензина и отработанных газов, а Рома выдернул стопоры и стал открывать крашенные в зеленый цвет ворота. Одна створка открывалась не полностью, мешала стойка газовой магистрали, проходившая на высоте двух метров над землёй от одного частного дома к другому.

 

Прошла томительная неделя...

Другая…

Следом и третья прошмыгнула воровкой.

Никто не откликнулся на зов.

– Горе, увы, нам! Увы! – завыл тоскующей собакой город. И замер парализованный, придавленный тяжёлым горем. – Как жить, когда нет ни одного героя?

 

Сердце человеческое — ведь не камень.

 

И встал в полный рост сапожник, что тачал последнему герою ботфорты. И росту в нём оказалось так себе: метр с кепкой и то в прыжке. Но грудь колесом, хоть и впалая. Руки в мозолях. Работяга– одно слово. Где тут герой?!

Пообещал сапожник избавить город от гада, жующего рыцарей, откусывающего головы «графинам», ворующего кошек, собак и девушек тоже.

И спросили его, не скрывая раздражения, старейшины:

– Что нужно тебе для победы над гадом: летающим…, жующим…, откусывающим…, ворующим…?

И, слушая невнятную речь сапожника, очень огорчились. Этому дурачку, оказалось, ничего не надо: у него есть шило, которым он тачает сапоги, сапожный нож, которым кроит кожу, и мешок, в котором эту кожу носит.

А оружия он отродясь в руках не держал и не знает с какой стороны за него браться.

Цвыркнули тягучей слюной на дорожную пыль и дружно ушли старейшины, даже не спросив: «Когда же ты неразумный выйдешь на битву?»

 

Погода испортилась — стал накрапывать мелкий противный дождь, прижимавший к земле стелющиеся по двору клубы сизого дыма. Открыв дверцу автомобиля, Ромка ещё сильнее разразился матом от досады на то, что не додумался оставить окна машины открытыми. В салоне стоял колом удушливый запах больной псины.

 

А сапожник по холодку, по прохладе вечерней похромал в сторону горного озера. Далеко за полночь пробрался в пещеру к беспечно спящему дракону и воткнул шило тому в ухо. До утра возился, снимая шкуру своим сапожным ножом.

Отличная кожа – такой нигде не сыскать!

Топал, кряхтя и обливаясь потом под тяжестью сырой кожи, и к полудню уставшим осликом добрался домой, где застал поджидающих старейшин. Те презрительно поинтересовались, когда состоится битва.

– А всё уже, – отвечает наивный победитель дракона, раскладывая добычу для просушки во дворе. – Не с кем биться!

 

Ехать пришлось чуть ли не в другой конец города. Мокрый асфальт отсвечивал рябью отражения. Во рту кислило от выкуренных натощак сигарет.

Ветеринар слушал, внимательно глядя Роме в глаза, но действовать не торопился. Да и весь он, дородный с толстой золотой цепью на шее, был какой-то задумчивый, заторможенный. Рома неуверенно спросил:

– Может, я занесу пса сюда.

– Не торопитесь, молодой человек, – сказал ветеринар, продолжая сидеть на стуле как приклеенный. – Я сейчас выйду и гляну что с вашим псом, а там решим – как быть.

 

Грянул гром и засверкали молния среди ясного дня! Город всколыхнулся и завизжал раненой свиньёй. Он ведь просто сапожник, а сапожник – он и в Орске сапожник! И не представлял себе этот сапожник, что последует за его поступком.

Старые девы и городские проходимцы сплотились тесной обоймой Общества защиты диких животных, сокращённо названным «ОбЗаДЖив». Они требовали: "Немедленно оградить общество от живодёра методом принудительной изоляции в тюремном изоляторе". И мудрейшие старейшины, чуткие к мнению общественности, с удовольствием на это пошли.

Но сапожник оказался не так уж прост.

Чувствуя нижним местом неладное, не стал дожидаться последствий своего поступка и тайком бежал в столицу – так утверждают знающие люди. И живет теперь он там припеваючи.  И катается как сыр в масле и обрастает жиром. Продаёт сапоги из кожи дракона по сказочной цене.

 

Рома выкурил третью сигарету, когда в дверях показался звериный доктор. Он подошёл и постоял рядом и сказал:

– Я сейчас вколю адреналинчик и псу должно полегчать.

Рома со злостью подумал, что у этого ветеринара квалификации хватает только на то, чтобы кастрировать котов. Но выбора в данный момент не было.

 

Ну а в Орске, на аллеи героев, взметнулся в голубое небо памятник павшему от человеческой подлости дракону, отлитый из оставленного беглецом котелка с медяками.

Но одно из двух: либо мастера оказались вороваты, либо меди было маловато, только Дракоша получился низеньким и длиннющим – ну прям как червяк.

 

Пёс околел. Рома вывез его на окраину города и прикопал у гаражей.

 

 

 

 

Дурочка

Mr. Tiger

 

Предисловие:

Всем неизвестным героям Войны — посвящается.

 

— Вот зря вы так, Андрей Сергеевич… Зря! Какие неправильные вы слова сказали!

— А тебе, Студент, кто слово давал? Тут мужики собрались… — Андрей зло сплюнул на снег, — Ты поленницу натаскал?

— Днём ещё.

Раздражение нарастало:

— Иди, валежника добери...

Остальные молчали. Сидели, делали вид, что каждый думает о своём, хотя больше всего боялись другого. Боялись, Андрей опять вспылит.

Когда он невзлюбил Студента? Да, наверное, сразу. Как только тот появился в отряде. Это был июль? Июль. В июле их больше всего трепали немцы. От отряда крохи остались, дальше августа никто не загадывал.

Один раз они только смогли огрызнуться. В Соловьях. Да и то по наводке от армейских. Студента полуживого нашли у коровника. Он лежал в крови и грязи, казалось, даже не дышал. В правой ладони держал смертельной хваткой половину своего отрезанного уха.

— Смирно!

Все вскочили, вытянулись.

— Вольно, — Мухин, махнул рукой и присел к костру, — Ну что, опять про водку, да про баб?

И улыбнулся. Потом обвёл всех взглядом. Колючим, пронизывающим до костей. Командирским.

— Что не так?

— Нет, всё нормально, Борисываныч… – растянул Коля-санитар, лукаво улыбнувшись, — Как всегда… Баб нет, так мы про водку...

— Ну, ну… «Подсудимый Иванов, а вы вообще-то пьёте? Я не понял, товарищ судья, это вопрос или предложение?»

Все грохнули.

— Борисиваныч, ну откуда у вас по анекдоту на каждое слово?

Мухин смеялся со всеми. Смеялся лицом. Взгляд же его пристальный нет-нет, да и стрелял в Студента. Тот был где-то не с ними, далеко, но участливо улыбался.

Отсмеявшись, командир повернулся к Андрею:

— Слушай, тут...

— Извините, мне надо валежника натаскать, — будто, самому себе Студент пробурчал под нос, поднялся и пошёл от костра.

Его проводили глазами, пока за соснами не стих скрип валенок.

— Слушаю, Борисываныч, — откликнулся Андрей.

— … мороз завтра будет. Слышь, как валенки скрипят? — Мухин потёр лоб, — Чего я хотел тебе сказать?...

Секунду посидел в задумчивости.

— А чего ты такой злой был, когда я пришёл?

— Да так… Нормально всё...

— Я вижу, как нормально… — Мухин буравил Андрея насквозь, — Что случилось? На чём опять цепанулись?

***

— Можно я тут погреюсь, Семёныч? – Студент, держа охапку валежника, робко стоял в сенях и дышал на замёрзшие пальцы.

— Опять тебя шуганули, горемыка? Ну, проходи. Поможешь крупу перебрать...

Семёныч сидел на циновке, позвякивая крупой о края кастрюли. Огромной рукой он работал, как черпачник – вытаскивал горсть, быстро отшелушивал её и кидал обратно.

— Да, да, спасибо, я с удовольствием, — скинув валенки, Студент сел рядом.

— Ё… да у тебя руки синие! Иди сначала у печки погрей. Как отшелушивать-то будешь? Раскидаешь тут мне всё по полу....

— Спасибо, — ещё раз поблагодарил Студент.

Дрова трещали крепко, и он быстро начал согреваться. Оттаивал. Семёныч кинул взглядом на его сгорбленную спину. Молодую, неестественно сгорбленную.

— Ну, Студент, повеселел? Руки-то отходят?

— Спасибо вам, спасибо.

— В душе бы тебе холод кто растопил. Чего там у тебя? — Семёныч покачал головой.

***

— Зачем он нам, командир? – у Андрея от злости ходили желваки, — Он же дурачок какой-то. Он что, не понимает, что вокруг происходит? Война, драться надо! А он?

— Есть такое дело, Борисываныч, — поддакнул Трушин, — он не такой какой-то, как сначала казалось...

— А что тебе, Вась, сначала казалось? – Мухин концом палки поворошил угли.

— Ну… думал, он злой. Думал, он этих гадов ненавидит. Что они с ним сделали! Он же доходягой был, когда его нашли. Ухо отрезали, рёбра переломали. Да если б меня так… – Трушин побелел лицом от злости, — А он что? Ткни его, упадёт и не поднимется, чтобы сдачи дать… лежать будет.

— Да, может быть… Может быть, Вась, будет лежать...

— … а, может, и не будет, — как будто размышляя вслух, Мухин повернулся к Денисычу, «правой руке» в отряде, — Что скажешь?

Не поднимая головы, Денисыч, посмотрел на командира из-под густых бровей:

— Сдаётся мне, Борис, ты чего не договариваешь… Ты – волк матёрый. Сказать чего принёс?

Командир порылся в карманах, вытащил пачку папирос. Прикурил.

— А чего баб-то нет? – Мухин хитро улыбнулся, — Сходили б до Вяземского. Петрович не жадный, он поделится.....

— Стрёмно. Немцы же в Стародеево стоят.

— Да вы через балку. Они по зиме туда не сунутся. А у Вяземского девки знатные, дородные...

— Мы знаем… – ностальгически промычал Трушин.

Мухин секунду помолчал, потом осторожно пробросил:

— Оксанка там у них была… Помнишь её, Денисыч?

— Жена Студента?.. Подожди, Иваныч! – осёкся он, — А почему была́?

***

— Не так как-то всё, Семёныч, не так! Вы понимаете меня? Я не знаю… Не должно было так случится, не должно! Господи, за что?.. Почему она, а не другие?...

Студент отвернулся к стенке и сжал кулаки у глаз. Он не хотел, чтобы Семёныч смотрел в лицо.

— Илюш, так бывает… Это же война… А когда ты об этом узнал?

— Борисываныч… Третьего дня принёс...

Заслонка с тихим скрипом приоткрылась и по стене заплясала тень Студента. Семёныч молча перемутил крупу в кастрюле.

— Они все, — глухо продолжил Студент, — дурочкой её кликали...

***

— Ты что наделала, дура окаянная!

— Я… я… Ой, мамочки....

— Да, ты! Что мы теперь жрать будем? Петрович!.. – Настасья с криком выскочила наружу, — Петрович, ты где?

— Чёго орешь? Там они, за сараем, телегу запрягают.

Настасья кинула на Матвея взгляд и рванула через двор. Шестеро мужиков закидывали вилами сено в телегу.

— Ну что там опять? – Петрович повернулся к ней.

— Я не могу больше, Петрович… – Настасья без сил присела на пень, — я не могу… Где ты эту дуру нашёл? Чем мне теперь кормить вас?

— Что, опять Оксанка? – повторил Петрович.

— Она макароны на сковороду кинула. Она, дура, не знала, что их варить надо....

Петрович покачал головой.

— Ну чего орать-то теперь? Чего-нибудь придумаем...

— Да у неё всё так, через заднее место. Руки кто её пришивал? Каждый раз так. Я ж просила к кухне её ни ногой. Она же ничего не умеет… Прошлый раз картошку на морозе оставила...

— Позови её.

Маленькая, угловатая Оксана стояла перед командиром. Стояла, боясь поднять на него глаза, теребила костяшки пальцев.

— Ну что там опять, Оксан? Что мне с тобой делать?

— Товарищ Вяземский, — тоненький голосок дрожал, как осина на ветру, — я не знала… Я правда не знала...

Петрович посмотрел на Настасью, которая, раза в два больше, навышалась над ней. Разорвёт она её когда-нибудь...

— Ох… если бы не твой немецкий, Оксан… Одевайся, с нами поедешь. Коль, — позвал он, — приведи дурнбанфюрера. Или как там его?...

***

— Так чего, вяземские самого фон Келлера взяли? – Денисыч цокнул от удивления языком.

Мухин покачал головой:

— Представляешь? Выкрали. На следующий же день, как его сюда прислали… Вот такие дела, парни. Оксана допрос вела. Один на один. Он всё рассказал, даже сам не понял, как она его расколола. А потом уже сидел и твердил, как попугай: “Hexe! Hexe!”. Ведьма, по-ихнему. А по-нашему? Дурочка?...

— А потом что? – тяжело спросил Андрей.

***

— Она же лучше всех была, Семёныч! Ну, правда же. Кто так мог немцев на допросах колоть? Только она, вы верите мне? Она их нутром чувствовала. От неё ни одно слово их не ускользало, ни один вздох… И никто, никто кроме Вяземского не знал об этом… Никто в отряде не догадывался...

Семёныч крутил в руках нож и молчал.

— Ну да! Ну, была она из другой жизни! Мы, когда поженились, она вообще ничего не умела. Я ходил по квартире, всё время за ней подбирал, чинил, находил… Но она… Она была такая нежная, любящая. Она вся была в знаниях, в науке...

— На кого училась?

— На лингвиста. У неё немецкий идеальный, все это говорили. Она же сама, сама в отряд пошла! Говорила, что по-другому нельзя...

— А чего ты у нас? Чего к Вяземскому не пошёл?

— Это на время. Они так решили, сказали, до весны так должно быть. Как же зря они так решили!..

***

— Ложитесь кучнее, — Петрович помахал руками, словно сгребая снег в комок, — Вить, на тебе фюрер! Если чего пикнет, кончай его.

В телегу улеглись четверо. Двое держали пленного генерала, Оксана пристроилась чуть сбоку. Старый Ефим на передке. Он уже примелькался у немцев.

— Как сдадите его, дня три можете у армейских перекантоваться. Пока шухер уляжется.

— Ты чего такой взволнованный, Петрович? – улыбнулся Виктор, — Плёвое дело. Сдадим твоего фюрера в штаб, на боись!

— Ну, с Богом! – перекрестил их Вяземский, — Закидывай.

Быстро закидали сено.

— Ну вот, на стог похоже. Ефим, перед Стародеевым направо уйдёшь. Не промахнись.

— Да отстань ты! Не хуже твоего соображаем.

***

Угли загасли. Мухин для верности раскидал пошире чёрные головешки и кинул горсть снега. Все молчали, боясь прервать командира.

— Потом что было?.. Патруль. Кто мог знать, что они у балки патруль поставят? Он хиленький был, человека три… Последний патруль...

***

— Halt!

Виктор изо всех сил сжал рот генералу и упёр ствол нагана ему в висок. Оксана тронула его за руку – не задуши! Виктор чуть ослабил хватку и кинул тревожный взгляд, как будто стараясь увидеть сквозь сено, что происходило наверху. Четвёртый, Тимур, аккуратно переложил себя на ноги пленному, придавив их своим весом.

Слышно было, как Ефим что-то буркнул и протянул немцу аусвайс.

— Што фезёшь, Иван?

— Не видишь, што? Сено везу. В Шмели. Не Иван я.

— Иван, Иван… Все вы иваны. Сено? – скрип сапогов обошёл телегу вокруг, — Dietrich, schnell! Nimm eine Heugabel!

Виктор кивнул Оксане, что там? Она показала пальцами – вилы, и качнула ладонью вниз. Все четверо прижались к доскам ещё сильнее.

Около телеги заскрипела вторая пара сапог.

— Probieren sie, — ткнул пальцем первый.

— Ты мне весь стог сейчас разворошишь, — Ефим бледный весь повернулся на передке, — Смотри, как красиво улож...

— Мольчать! Если там пусто, мы – знать! Дитрих!

Дитрих вилами ткнул стог. Ещё. Обошёл с другой стороны. Ещё дважды.

— Nein. Alles ist in оrdnung..., — и воткнул вилы в землю. Ржавое железо вместе с кровью ушло глубоко в снег.

Он отряхнул ладони и махнул рукой.

— Проезшай, Иван....

Телега медленно тронулась. На подгорке Ефим в нетерпении наподдал вожжами и за первым же полеском остановил. Его трясло, когда он раскидывал стог.

Белый, как снег, Виктор переводил безумный взгляд с Ефима на Оксану.

Слёзы продолжали струиться из её открытых глаз. Она их уже не видела и не чувствовала. Она лежала калачиком, на боку, прижав истекающие кровью ладони к груди. Из шеи вытекала густая, липкая масса.

— Она вилы… ладонями… ладонями… Прям у его головы… А четвёртый удар — ей в шею… – тряслись губы Виктора.

Ефим упал на колени. Не зная, зачем, он сдёрнул шапку и бережно подложил её под голову Оксане.

— Дурочка… дурочка ты моя, — и заплакал.

Виктор шёл, не оборачиваясь, за шиворот таща по глубокому снегу генерала. Тимур оглянулся с холма. Ефим так и сидел, раскачиваясь на коленях и прижимая к себе маленькую, угловатую девушку.

***

Семёныч крутил в руках нож и молчал...

Скрипнула дверь. Ни один из них не обернулся. Андрей тихо подошёл и положил руку на плечо Студента.

— Илюш, я их теперь голыми руками рвать буду… За Оксану… За твою дурочку...

Рейтинг: +4 Голосов: 4 542 просмотра
Комментарии (17)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика