1-й поединок 3-й тур 1-я группа

19 октября 2018 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

 

Сбойка

Анна Григорьева

 

О событиях более чем десятилетней давности вспомнилось неожиданно.

Впрочем, по порядку…

 

По календарю — зима, а по погоде — глубокая осень.

Хмурый зимний день. Рваные, грязно-серого цвета облака перемещались по небосводу. От холодного северо-восточного ветра, с порывами стало неуютно на улице. Температура воздуха значительно понизилась, до минуса.

Из окна четвертого этажа мне видна школа, детская и парковочная площадки, автомашины, замерзшая лужа, а вдали террикон закрытой угольной шахты.

Земля укрыта не снегом, а сухими бурыми кустиками засохшего спорыша, но кое-где сохранились ярко-зеленые заледеневшие островки осота.

Наблюдаю за школьниками, идущими домой. Где-то должна быть и моя внучка.

Вчера ложбинка перед парковкой была лужей с водой, а сегодня вода замерзла, и появился толстый слой льда. Младшие школьники – скорее всего первого, второго класса, побросав рюкзаки к столбам бывших качелей, катались по льду.

Им доставляло особое удовольствие: разогнаться и тут же упасть на лёд, закрутиться как волчок.

– Да, придут они домой «чистенькие»! – подумала я. Скоро новый год, а снега, льда, настоящей зимы нет. Ребятам так хочется размяться после уроков! Вот глядишь, и уже щёки зарозовели.

Такая зима в нашей местности.

 

Но, что я вижу. К закрытой калитке школьного двора подошел первоклассник или второклассник. Я подумала, как же он будет перелазить через забор. Забор высокий, тонкий, не выдержит его веса!

Однако, школьник сбросил с себя ранец и из-под калитки вытолкнул его за пределы двора.

На мой взгляд, высота проема между калиткой и асфальтом составляла двадцать-тридцать сантиметров.

Потом мальчишка лег на асфальт и по-пластунски пролез за калитку. Его примеру последовал и другой мальчик, подошедший позже.

– Надо же! Как шахтеры в лаве, – возникло у меня сравнение.

– Больше четырнадцати лет прошло со дня, когда техногенная катастрофа на шахте «Западной-Капитальной» похоронила в нашем регионе угольные шахты, и так дышавшие на ладан. Похоронила надежды на будущее шахтеров, – мгновенно всплыло у меня в памяти.

 

Затоплена шахта «Западная-Капитальная», под землей осталось более семидесяти шахтеров. Ведутся спасательные работы. Каждый выпуск теленовостей начинался с репортажа из нашего города. И мы все с тревогой слушали телевизор.

Жители города очень переживали за оставшимися под землей шахтерами, молились за их спасение. Связь с шахтой не работала и каковы масштабы трагедии, никто не знал. Люди там остались под землей в полной темноте, без связи, без воды, без еды. Но мы свято верили, что шахтеров спасут.

Начались спасательные работы.

По городу тянулись вереницы большегрузных машин «КраЗов» с бутовым камнем в сторону шахты «Западная-Капитальная». Они подъезжали к главному стволу и сбрасывали камень в шахту. Этим перекрывалось дальнейшие поступление воды. «Сарафанное» радио донесло, что водитель одной машины чудом спасся от провала в ствол шахты. Он успел выскочить, как произошло обрушение земли, и машина ушла под землю. Сколько тонн железных конструкций, камня, глины было сброшено в чрево земли! Не знаю…

Я решилась позвонить знакомому шахтеру.

 

– Геннадий Петрович, а вы работали, когда случилась катастрофа на «Западной» пятнадцать лет тому назад, – после приветствия спросила я.

– Да, работал на «Комсомолке», а спасательной операцией руководил талантливый горный инженер Сергей Михалёв.

Нашей задачей было пробить сбойку от нашей шахты до «Западной», то есть соединить угольные пласты. Мы её били шесть дней и шесть ночей, чтобы спасти шахтеров, оказавшихся в плену природы под землей.

Город жил нервозно, но с надеждой.

 

– Это была проходка в пласте угля шириной около метра, высотой полтора. Первоначально мы думали, что длина сбойки будет короче, метров пятьдесят, но нам пришлось бить больше, шестьдесят шесть метров. Мы переживали, что можем не успеть.

Через трое суток с момента аварии произошло чудо. Чудом было то, что в затопленной шахте сработала связь. Город узнал, что тридцать три горняка прошли семь километров по подземным вырабокам и вышли к стволу с инспекторской клетью. Оттуда они позвонили и сообщили, где находятся.

За это звеньевой Виктор Захаров получил правительственную награду, награждали его в Кремле, – рассказывал знакомый.

 

– А уголь с той проходки, выдавался на «гора»? – поинтересовалась я.

– Нет, уголь мы «забутили», то есть забросили в ближайшие лавы. Не было возможности выдавать его, так как экономически не выгодно, да и время нельзя терять, мы спешили. Когда закончили сбойку, то первыми пошли горноспасатели, которые нашли шахтеров, лежащих на земле. Они не надеялись на благополучный исход, готовились умирать. Самое страшное было там не отсутствие воды и еды, а воздуха. Мертвый воздух мог погубить горняков. Поэтому штабом по спасению делалось все, чтобы вентилировать шахтные выработки. Прорвавшаяся вода была такой силы, что плющила чугунные вагонетки в лепешку!

 

– Ты, конечно, помнишь, что в этой аварии погибли два шахтера: Михаил Войтенюк и Сергей Ткач. Последний пропал без вести, его не смогли найти. Светлая им память!

Никто из нас не думал о героизме, просто делали свою работу на отлично!

 

Я представила себе грохочущий и бушующий поток черной воды, несущий страх смерти, сметающий и ломающий все на своем пути.

– О, Боже, что же пережили люди, оказавшиеся в тот момент в шахте, в плену стихии! Какая же это сила! Природа не любит панибратских отношений с ней и показывает иногда, кто есть кто. Но всё равно люди находят решения и спасают своих товарищей и друзей, попавших в беду, – восхитилась я мужеством и смелыми действиями наших спасателей.

– Вы знаете, я тогда боялась, что вода из огромного подземного озера выйдет на поверхность города и затопит его,- высказала я свой давний страх.

– Такого не могло случиться. Вода прорвалась на большой глубине, где-то в районе четыреста семьдесят метров в главном скиповом стволе и стала топить шахту. Выйти на поверхность она не могла, – успокоил меня знакомый.

– Под Каменском есть прекрасное место отдыха, озеро «Эльдорадо» называется, – вспомнила я.

– О нём писали в «Аргументах и фактах», как об одном из чудес в нашем регионе – продолжила свой рассказ.

– На берегу песок, растут деревья, есть домики и «грибочки» для отдыха горожан. Вода в водоёме прозрачная, чистая, холодная. Когда-то там был каменный карьер, где добывали песок и камень. Однажды, экскаваторщик захватил ковшом песок, следом за которым прорвалась вода и стала топить каньон. Рабочий еле успел спастись, а экскаватор остался на дне озера.

 

Мы ещё немного поговорили, помечтали встретиться летом на природе и попрощались.

 

– Ба, я уже дома, – сказала внучка, отвлекая меня от окна.

 

 

 

Возвращение деда Максима

Андрей Иванов

 

— Ты ведь помнишь наш первый день? — Тихо, как бы через силу, проговорил дед. — Ведь нас Бог тогда свёл. Если бы не ты, Тонечка, меня бы уже и в живых то не было.

Перед глазами, как наяву, всплыл тот летний, спокойный, не жаркий денёк.

 

Максим задремал от монотонной езды по пустой просёлочной дороге. Телега не спеша ползла в сторону дома. Он сидел на лавке-перекладине на передке порожней, с соломой на полу, телеги. Управлять кобылкой не было нужды. Старая Матрёна сама прекрасно знала дорогу домой.

Казалось, они с ней задремали на славу. Лошадка сонно и размеренно топала, в такт шагам покачивая головой. День выдался удачный. Максим возвращался с уездного городка, куда дважды в месяц возил муку в мешках с мельницы. Он до обеда успел всё развести по казенным домам. Больницам, приютам, ночлежкам и трактирам...

Теперь он возвращался домой. К старой матушке, в своё родное село. В уезде он немного с устатку выпил самогонки, неплохо закусил в харчевне, и ещё прихватил бутылочку с собой. Дома не баловался спиртным. Не хотел, чтобы старая матушка серчала. Только в обратной дороге позволял себе немножко телесной мужицкой радости.

На душе было мирно, спокойно, хорошо. Вот и задремал ненароком. Справа птички лесные тихонько поют, слева поле колосится. Солнышко не жарит, не парит, а светит тепло и ласково, мир Божий вокруг освещает. Ехать ещё вёрст пятнадцать-двадцать. До темноты успеется вернуться.

 

— И тут ты, Тонечка, меня окликнула. Сонного, я встрепенулся, как пташка испуганная, помнишь? — Дед Максим улыбнулся дорогому силуэту за шторкой, и боль, показалось ему, даже немного отпустила.

— Каждое твоё словечко помню, родная моя. Ты шла по дороге впереди, а я дремал и не приметил. Узелочек у тебя на палке, а палка то на плече лежит. И сарафан твой бирюзовый почти до земли, не забуду. На голове тогда платочек был беленький с цветочками. А вот на ножках у тебя что обуто было, сейчас уж, прости, не припомню. То ли ботиночки, а может и что-то другое. — Максим задумался, припоминая, умолк на мгновение, и прислушался к себе. И вправду, боль, саднящая сердце не переставаемой мукой, почти ушла.

— А вот тут ты меня и окликнула. Дядечка! Не спи! С телеги ж упадёшь. И засмеялась так заливисто, с хитринкой. А я, сонный дурачина, и не знал спросонья, что ответить тебе, ласточка ты моя. Ведь так было? Помнишь? — Дед снова улыбнулся и волна сладкого трепетного тепла окутала старое сердце, смыв собой остатки боли.

Старик потянулся к приставленной к кровати табуретке, и из литровой банки отхлебнул квасу. Призрачный силуэт за колышущейся шторкой немного пошевелился, будто собрался уходить.

— Подожди, Тоня, не уходи. Побудь ещё. Ты же у меня всю боль своими приходами убираешь, родная. — Попросил дед Максим жену.

 

Ему было уже за пятьдесят, когда это случилось. Жили они вдвоём с матерью-старушкой. Раньше, когда то очень давно, он был женат, и уже почти не вспоминал об этом. Детей они не нажили. Счастья тоже. Лет десять назад жена сбежала куда-то с проезжавшим мимо их села городским купцом. Максим страдал, даже на неделю ушёл в запой. Но вдогонку за женой не бросился. "Бог — дал, Бог — забрал" — рассудил он.

Так они и остались жить вдвоём с матерью. В селе женщины на него не заглядывались. Был он не горделивый, неприметный, даже кто-то из местных называл его малахольным. Тихий, почти не пьёт, на гулянки не ходит. В церкви его тоже не видать. Ни рыба, ни мясо. Не богат. Брошенный мужик. Ну, кто за такого без крайней нужды пойдёт.

Поговаривали селяне, что детей в семье Максима не было по его вине. По болезни мужской или по Божьему промыслу. Болтали люди разное. Но и не жаловался никто на мужичка. Мать всё хозяйство по дому вела. А Максим то пастухом, то скотником у соседей подрабатывал. Пару лошадок держал, да пяток кур, плюс ещё два горла — собака Шарик и кошка Жмурка. Вот и всё их немудрёное домашнее хозяйство. Да вот ещё возил частенько мешки с мукой по заявкам уезда с местной мельницы. За это ему тоже приплачивали то овсом для лошадок, а то и деньгами. Летом рыбачил на речке.

Жениться он уже и не думал. Сам ни к кому не сватался. Наверное, Душу обжёг с женой сбежавшей. А сельчанки не хотели идти к ним в дом и жить с его матерью. Как известно, в зрелом возрасте трудно ужиться со старой свекровью.

Так они и жили, тихо, мирно. Не голодали и не барствовали. Добывали себе хлебушек насущный по мере сил крестьянских. Максим не сказать, что был верующим. Не молился показно, на праздники Великие православные из дому не показывался. Но иконы в доме, конечно, были. Кто знает, молился ли кто на эти иконы. Но крестик нательный от с детства носил. Не снимал, даже в бане.

Верней сказать, Душа у него христианка была. Жил по-Божески. Никому зла не творил, никто на него в обиде в селе не был. Спокойный, улыбчивый.

Только подсмеивались иногда соседи. Одинокий закоренелый бобыль. В гости в их дом мало кто захаживал. Если только по редкому делу.

 

— Антониной меня зовут. — Первой начала знакомиться женщина, переложив палку с узелком на другое плечо. — Смотрю я — задремали вы. Вот и окликнула. Может зря?

— А я Максим. — Хмуро ответил ездок, приглаживая волосы на ушах. — И что ты, Антонина, тут одна на дороге? Куда путь держишь?

— Да с Могилевского хутора я. Домой с уездного базара возвращаюсь. Дома носочки, шапочки, варежки вяжу. А на рынке продаю, как накопятся. Ну ещё с соседскими детишками иногда нянькаюсь, когда позовут. На это вот и живу скромненько.

— Да как же тебя муж то одну отпускает за тридцать вёрст? Неужто не боязно?

— Так кто же меня тронет? Денег с меня не возьмёшь. И красотой не богата, и возраст пятый десяток разменяла. Вдова я и сирота. И кормиться как то нужно. Хоть бездетная и безродная, но кушать то хочется. Я ещё и шью дома. Вот сарафанчик этот на мне. Своими руками сшитый, не покупной.

— Ну, так садись на телегу, чего землю то топтать. Довезу, телега всё равно пустая. Нам почти по пути. Я с Мельничного посёлка. Вдвоём то и веселей, и не усну теперь.

Антонина забралась на телегу. Максим подбодрил придремавшую Матрёну негромким окриком — Ну, Матрёнушка, ну, кормилица!

И они поехали. У мужичка сон, как рукой сняло. Антонина щебетала без умолку, рассказывая о своём вдовьем житье-бытье. Максим молчал и только с упоением слушал. Изредка поддакивал, понимающе покачивая начинающей седеть головой...

 

— Самогонку то будешь, Тоня, с домашней закусочкой? Поди, проголодалась то с пешей дороги. — Предложил повеселевший Максим, когда попутчица утомилась, рассказывая ему всю свою нехитрую женскую долю, и притихла.

— Не откажусь, если только маленько. Раз сам угощаешь. Вообще-то я не пью.

Максим с удовольствием мысленно отметил, что Антонина, незаметно для себя самой, перешла на ТЫ.

Они выпили по паре чарок, аппетитно закусили. Помолчали каждый о своём. Женщина помянула погибшего на валке леса мужа. Он пьянствовал, буянил, обижал её безродную бесприданницу. Оскорблял, что она не может ему родить ребёнка. Никто не мог её защитить, сиротинушку. Бывало и бил. Но идти из дома мужа было некуда. Она терпела. Потом его насмерть придавило спиленной сосной. Однако сейчас, через десять лет вдовьей жизни, вспоминала его добрым словом. О покойниках поминать либо хорошо, либо никак. Так она и осталась жить одна в доме мужа.

А Максим был благодарен Антонине, что скрасила разговором его скучную дорогу, и за то, что при взгляде на неё у него в Душе рождалось что то жалостливое, тёплое, родное. Слушая попутчицу, он вдруг понял, насколько похожи их судьбы. Сколько у них общего, накопленного за годы, одиночества, скрываемой от чужих глаз печали.

 

Как часто ему помогала жить поговорка его бабушки: "Пришла радость — радоваться будем, пришло горе — горевать будем". Всё от Бога. И печаль и радость. Такова жизнь. — Думал Максим. — А значит и встреча эта, нежданная-негаданная, тоже от Бога.

 

Часам к семи вечера подъехали к Могилевскому хутору.

— Максим, спасибо на добром слове. И храни тебя Господь за помощь мне и твоё доброе сердце. — Начала прощаться Антонина, взяла свою палку с узелком и спрыгнула с телеги. — Я пораньше хутора, тут уж сама дойду. Чтобы соседи не болтали про меня, что меня чужой мужичок не с нашей деревни домой подвозит.

— Понимаю. Ну, иди!

Ответил Максим, кивнул, и вдруг почувствовал в Душе какое-то незнакомое томление, так уныло защемило в сердце. Расставаться совсем не хотелось. Чувствовалась какая-то недосказанность, что ли...

Видимо, и Тоня ощущала что-то похожее. Она смущённо улыбалась и не уходила. Улыбалась только одними губами, а влажные глаза таили грусть.

— Знаешь, Тонь, ты возьми вот это. — Максим наклонился и достал из под лавки мешок с остатками домашних припасов. — Ты одна живёшь, пригодится. А у нас с матерью припасов хватает.

Матрёна стояла смирно и смотрела куда-то в бок, словно понимая своим лошадиным умом это человеческое расставание двух немолодых людей. Встретившихся на дороге и на дороге расстающихся.

— Ладно, прощай, Антонина. — Через силу выдавил из себя Максим. — Мне ещё пару часов до дома ехать. Хочу засветло вернуться. Да и мать волнуется. Даст Бог, ещё свидимся.

Он отвернулся, дёрнул за вожжи и поехал. Очень хотелось обернуться и провожать Тоню взглядом. И смотреть, смотреть, смотреть на неё не отрываясь. Но он терпел. Змея одиночества снова сдавила ему горло...

Но, странное дело, одновременно с тоской одиночества он вдруг впервые за долгие годы ощутил в себе тонкий лучик Света Надежды.

Этот лучик оживлял и согревал его обманутую Душу. Нет! Он не обернулся. Но он улыбнулся новой, пришедшей с этим Светом Надежды, мысли.

— А ну, пошла шустрей, родимая! Домой приедем — овса получишь, сколько в тебя влезет. — Уже весело подбодрил кобылку Максим. Теперь он уже знал, что хочет и как это сделать… И Бог обязательно поможет ему в этом!

 

Две недели до новой поездки в уезд тянулись неимоверно. Тонкий лучик Надежды вырос в Максиме, окреп. И теперь жёг его нетерпеливым ожиданием. Мать заметила перемену в сыне. Но, обладая глубокой женской мудростью, ничего не расспрашивала. "Всему своё время" — считала матушка.

И вот он, Могилевский хутор. Аккуратно расспросив селян Максим узнал, что Антонины дома нет. Она ещё вчера отправилась пешком в уезд.

Когда Максим развёз муку по адресам, он заехал на базар. Разглядел среди товарок Тоню, но подошёл не сразу, стоял и любовался со стороны. Женщина осунулась, похудела, будто перенесла на ногах болезнь. Но для Максима она была прекрасна любой.

 

Возвращались они опять вместе. Когда в дороге выпили по чарке самогоночки, он, наконец, решился.

— Знаешь, Тоня, переезжай жить ко мне. Твой дом продадим. Места у нас тебе хватит. — Коротко отрезал он. И замолчал, с волнением и тревогой ожидая ответ.

— Максим, ты скучал по мне? — Вместо ответа спросила женщина.

— Значит, так! Сегодня прямо и переедешь. Самое необходимое в телегу. И засветло будем у меня.

 

Без лишних раздумий и сборов вечером того же дня Максим знакомил свою будущую жену с матерью. Мать только покачала головой и сказала:

— Наконец-то. Я уже знала и ждала. Ужин готов. Баню я затопила. Антонина, помогай накрывать стол, гулять будем.

 

Жили душа в душу. Мать полюбила невестку искренне всем сердцем. Она будто компенсировала женщине её сиротство, стала ей и матерью, и свекровью, и старшей сестрой, и подругой.

Плюс к этому матери было радостно видеть счастливым стареющего сына. Теперь ей было не страшно умирать и оставить его одного.

 

Через семь лет счастливой жизни матушка отошла ко Господу. Умерла тихо, мирно, со смирением. На удивление хоронить её пришло почти всё село. Селянки вместе с Антониной дружно готовили в доме поминки. Народу пришло много. Столы накрывали во дворе. Говорили мало. Но в глазах соседей Максим впервые видел уважение к себе и искреннее соболезнование к его утрате.

 

Ещё через пять лет у Антонины начались усиливающиеся боли внизу живота. В уездной больнице Максиму сообщили, что дни его жены сочтены. Поверить в это он не сумел.

Но через три месяца похороны Тони заставили его убедиться в правильности диагноза врачей...

И вновь ему помогала любимая поговорка бабушки — "Придёт радость — радоваться будем, придёт горе — горевать будем"… На всё Воля Божия.

Но горевать не получилось...

От горя дед Максим слёг. Соседи заходили, приносили готовую еду, лекарства. Приезжал с уезда врач. Но больше всего, несмотря на страшные ноющие боли в сердце, старик хотел остаться один. Соседи не понимали этого. Они решили, что Максим просто хочет скорей умереть. Однако, это было не так.

— Вот, Тонюшка моя, каждый раз ты приходишь и я рассказываю тебе нашу историю от начала до конца. А знаешь, вчера перед тобой приходила матушка. Она совсем не состарилась. Вроде бы даже немного помолодела. Улыбалась мне. Молчала.

— Нет, мама не плакала. Я же говорю — улыбалась! Ты ведь тоже не плачешь у меня. А что нам плакать? Мы же видемся. От болей в сердце соседушка мне уколы какие то ставит. Я им всю пенсию отдаю. Зачем мне теперь деньги то?

Старик как то жалостно улыбнулся. Призрачная тень за качающейся шторкой замерла.

— Как тебе там? С мамой видишься часто? Вам там, наверное, так же хорошо, как здесь было, когда мы все вместе, втроём тут жили. Или даже лучше. А я тут только ожиданием наших встреч живу. У меня при вас все боли, даже самые нестерпимые, проходят на время.

Врач приезжал, сказал, что мне сердце беречь нужно. Слабенькое сердечко то стало, прям, как тряпочка… А как мне его беречь то? Я же только лежу и вас жду.

— Вы там живёте, а я Шарика похоронил недавно… И Жмурку… Совсем старенькие они были. А лошадок моих, помнишь Матрёну и Тимошку? На мясо купцы забрали. На консервы из конины. Что же поделаешь? Смотреть за ними уже сил нет совсем. Денег дали за них, конечно...

Какой же теперь из меня хозяин, если я только лежать могу и тебя с матушкой ждать. К вам скорей хочу. Уже жду, жду...

Старик протянул вялую руку к банке с квасом. Но слабеющая рука разжалась и банка выпала, квас разлился по полу, осколки заблестели на чисто вымытом полу.

Призрачный силуэт за шторкой стал медленно растворяться.

— Уходишь, ну иди, иди. — Прошептал дед Максим. — Не беспокойся там обо мне, роднулечка моя Тонюшка. Наверное, и не приходи больше. И матушка пусть не приходит. Передай ей. Я скоро… Сам к вам приду… Тут я всё уже закончил. Пора домой… К вам возвращаться. Жди… Сегодня приду… Насовсем… Тонюшка… Больше уже не расстанемся… Тонюшка… Никогда...

Тень ушла. Старик остался один. Только теперь он разрешил себе слезу. Последнюю земную слезу перед уходом. Была ли это слеза радости или печали уже никто не узнает… Я верю, что радости. Ведь дед Максим возвращался к любимым...

 

 

 

Рейтинг: +3 Голосов: 3 535 просмотров
Комментарии (16)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика