1-й поединок 2-й тур 6-я группа

10 октября 2018 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

 

Бал Змея Горыныча

Надежда Меркулова

 

Баба-Яга внимательно изучала себя в зеркале:

— Да … видок так себе… пара морщин, вроде, прибавилась … на носу бородавка что ль новая приключилась … черт, а ресницы то куда делись?! Тьфу, пропасть, ежели объективной быть (а как иначе наедине сама с собой-то), то с такой физиономией лететь на Рождественский бал к Змею Горынычу … Ну не дома же сидеть в новогодние праздники!

— А ты морщины кремом замажь, тем, что на шпатлевку похож, ресницы искусственные приклей, — подключился внутренний голос Яги, — Побольше намажешься и сойдет, не впервой чай! Вот только с бородавками прям не знаючто и посоветовать…

— Умолк бы ты, а. Советчик выискался! Без тебя знаю, как макияж наносить. А бородавки, действительно, проблема. Придется на губах акцент делать, чтоб бородавки в глаза не так бросались…

Тут филин, что Бабе-Яге вместо почты электронной служил, заухал, крыльями замахал на насесте сидючи, – сигнализировал, что сообщение пришло. Яга подошла к столу, на блюдечко с наливным яблочком взглянула: яблочко по блюдечку покатилось, голосовая связь подключилась:

— Хай, Настена (Бабу-Ягу в миру Настей величали)! Это Матрена. Ты сейчас разговаривать можешь?

«Что за дурацкую привычку нежить от людей переняла, справляться всякий раз можешь ты разговаривать, али нет! Раз звонишь, говори по делу, понапрасну не отвлекай», — подумала Яга, вслух ответила: — Да, говори, уж, Матрен. А ты че изображение не включила, иль барахлит связь то?

— Да, нет… Я на бал собираюсь, неглиже стою, неодетая, то есть. Слышь, ты в каком цвете наряд готовишь? Сказывают, год желтой собаки наступил, вроде как желтое иль бежевое надевать надо, а то удачи не будет в новом году. А я вот прикидываю этот беж на себя – ну, прямо, поганкой смотрюсь. Делать то что?

— Ну, ты последние мозги растеряла, Матрен! Удачи у нее не будет – ты о чем? Ты, нежить лесная, в каком поколенье ведунья да колдунья? Мы с тобой, подруга, сами кузнецы счастья своего, как наворожим, так и сбудется. Надевай, что к лицу, и покедова – у Змея встретимся.

Баба-Яга головой покрутила, вздохнула тяжко: советы давать она мастерица, а вот с рожей собственной что делать! Тут никакое колдовство не поможет – свои собираются, на них чары не действуют.

— Не расстраивайся ты, другие что, краше будут? – принялся утешать внутренний голос.

У Бабы-Яги внутри потеплело – все ж есть у нее дружок верный, есть. А голос продолжил:

— Расселась то что! Собирайся быстрей, опоздаем, все вкусное съедят.

«Да… — подумала Яга, — нет верных друзей на белом свете, разве в сказках остались», — с обидой проговорила: — Тебе то что? Чем ты вкусное есть будешь?

Свара продолжилась бы, разгораясь, но тут избушка на курьих ножках заколыхалась, закудахтала тревожно и стала разворачиваться.

— Приехал кто, — встревожился внутренний голос, — Вроде не ждем никого.

Яге и самой стало тревожно, в окно выглянула. Глянь, Олимпиада нарисовалась, подружка ее сердечная. Обещала заехать по пути на бал, и заехала. Знать, и вправду надо торопиться со сборами. Олимпиада то ж колдовского, ягОвского племени, однако, штучка столичная, под Москвой обретается. Вот кто поможет Яге себя в порядок привести.

А Липа уж входит, с порога отчитывать начинает:

— Совсем ты избу запустила – стоит она у тебя кособокая, солома с крыши сыплется, окна грязью заплыли, ну нельзя же так жить!

— И я рада тебя видеть, — отвечает Настена. — Хватит ворчать, лучше подсоби мне красоткой стать.

Знала, как разговор перевести. Олимпиаду хлебом не корми, дай визажистом поработать, из пенька лесного красоту соорудить. Липа тут же за дело принялась, всякие мази-притирания достала, разложила, волосы Яге студеной водой вымыла, прическу затейливую соорудила, потом за лицо принялась, а из праздничного сарафана и шалей индийских такой наряд Бабе-Яге соорудила – кутюрье отдыхают! Внутренний голос только ворчал довольно, да хмыкал местами, а в конце заявил Бабе-Яге:

«Ты, чудище дремучее, провинциальное, ни в жизнь сама так преобразиться не смогла бы»

Яга, понятно, обиделась, но выяснять отношения было некогда, ступы на воле уж копытом били, заждались наездниц то.

Выскочила она с Липой на крыльцо, приостановилась, чтобы наказ избе дать: в чащобе спрятаться, чужим не показываться, своих не впускать, чтоб не скоммуниздили ничего. Говорит и чувствует, что избушка ее на курьих ножках вроде как и не слушает, в сторону косится. Что за напасть? Внутренний голос тут же с ехидцей пояснил:

«Не узнает тебя изба, уж больно ты переменилась».

Яга руками всплеснула – и впрямь, косметики на ней немерено, где тут старенькой подслеповатой избенке хозяйку узнать. Подошла к окошку, в стекла тусклые вгляделась:

— Я это, избушка моя родная, на бал приоделась. Вглядись внимательнее, я это.

Изба недоверчиво колыхнулась, поближе придвинулась – узнала, кажись. Ногами куриными радостно затоптала, готовность, казывая вмиг бежать, приказания хозяйки исполнять.

«Вот и ладненько»,- подумала Яга.

Хотела еще коту Баюну наставления дать, но того в пределах досягаемости не оказалось, видно в загул ушел, котяра бесхвостый.

А Липа уж кричит, торопит:

— Хватит избенку свою облизывать, в дорогу пора!

Быстренько забрались Бабы-Яги, каждая в ступу свою, метлами враз взмахнули, свистнули так, что уши заложило, ступы рванулись вверх, ввысь, понеслись над лесом к замку Змея Горыныча, что под Лысой горой стоит, возвышается.

— Хорошо летим! — восторженно крикнул внутренний голос Настене.

— Хорошо! – крикнула в ответ Яга.

Олимпиада удивленно оглянулась на подругу: Ты что кричишь, случилось что? На скорости разговоры начинать несподручно было, Настена лишь рукой махнула, мол, все в порядке, летим дальше.

Летели они быстро, стремительно, на приличной высоте и плавно так, без воздушных ям и ухабов. Ступа не самолет, тут все от настроя зависит. Бабу-Ягу еще в детстве учили: чтоб ступа полетела, надо, что бы внутри тебя самой полет ощущался. Все эти взмахи метлой да посвист разбойничий при старте – так, антураж внешний, без него можно свободно обойтись. А вот ежели внутри ощущения полета нет, ступа ни в жись не стартует, в воздух не поднимется.

Ныне они с Олимпиадой в приподнятом, праздничном настроении на бал отправились, ступы тот настрой чувствовали, весело неслись, с огоньком! Над головой звезды, луна золотым блюдом, в ушах ветер свистит, одежонку раздувает, под тулупы забирается. Вниз поглядишь – тени ступ мелькают по заснеженным полям да лесам. И разогнаться как следует не успели – вот уж Лысой горы знакомый профиль показался. Черной громадой в темноте ночи стоит-возвышается, только вершина ее лунным светом подсвечена, туманом золотистым окутана. Люди все ищут Лысую гору, гадают, где расположена. А что искать – вот она, под самым носом.

«Замка Змеева, что-то не разгляжу», — всполошился внутренний голос.

— Не каждому видеть дано, только тем, кто приглашение имеет. У тебя оно есть? То-то, что нет. Незваным летишь. А незваный гость хуже татарина, — подзадорила его Настена.

Внутренний голос аж задрожал от обиды:

— Тебе, значит, есть приглашение, а мне нет? Мне что, назад отправляться?

— Да успокойся ты, шучу я, куда ж без тебя. Сейчас гору облетим, с той стороны в большой расщелине замок поставлен. Лунный свет обманчивый, глаз отводит, от любопытных оберегает. Вон, видишь, тусклое облачко света показалось у подножия горы, на круг похожее – то знак опознавательный, на посадку на него заходить будем.

Олимпиада ступу свою первой к земле направила, за ней и наша Яга в хвост пристроилась. Спикировали они точно в середину круга, светляками отмеченного, как летели, так и приземлились – на отлично! Тут же к ним тролли подбежали, обслуга аэродромная. Лапами машут, ушами волосатыми трясут, кричат-торопят:

— Убирайте ступы на стоянку, плацдарм для других освобождайте!

Яги из ступ мигом вылезли, заклинание постановочное быстренько пробормотали, транспорт свой восвояси отправили, а сами к замку направились по дорожке – лесенке, то ж светлячками помеченной.

Вблизи замок частью горы казался: фронтоны и колонны, террасы и лестницы, окна и входы его грубо в скале вырублены — обозначены, только башенки со шпилями отдельно возвышаются – чудо-юдо архитектурное, колдовством сотворенное. Из оконных проемов мягкий свет струится, тени гостей мелькают, музыка веселеньким напевом звучит. Вот и двери в бальный зал широко распахнуты. Яги в них прошли, на входе остановились, чтоб глаза к полумраку привыкли, да и гостей разглядеть не мешало.

— Что это освещение какое негодное, — вопросила Олимпиада, — Змей над златом чахнет, а на электричестве экономит?

— Совсем, ты, Липа, очеловечилась, — фыркнула Настена, — чай здесь не Подмосковье, линии ЛЭП не подведены к Лысой горе. По старинке освещают, огнями каминными да светляками болотными – вон мыши летучие их под потолком в корзинках таскают. И не Змей над златом чахнет, а Кощей. Спутала ты. У змея, сказывают, проблемы с деньгами, проигрался он в рулетку. Азартным оказался. Как на Руси казино пооткрывали, так и не вылезает из игорных залов.

— Зачем тогда балы закатывать? Ну а свечи где, в прошлом году вроде как свечи были, помнится?

Ближайший мажордом в разговор их вмешался, посчитав нужным гостям ответствовать:

— Зажгутся сейчас свечи, полного сбора гостей дожидались, хозяин приказал попусту их не расходовать, дорог ныне воск-то.

И впрямь, в канделябрах вдоль стен и на обручах люстр в потолочных сводах вспыхнули свечи, разогнали полумрак по углам бальной залы.

— Ну, скупердяй проклятый, — пробурчала себе под нос Олимпиада, — У нас в Москве от рекламы света больше.

Но все ж лики гостей возможным рассмотреть стало. К ним с радостным криком подлетела Матрена, тоже Баба-Яга из Ивановской области. Вопрос с нарядом, как видно, решился в пользу «маленького черного платья».

«И с чего это Матрена решила, что ей черный цвет к лицу?» – подумалось Яге – Настене. — Вон как темные круги под глазами подчеркивает, да землистый цвет лица выделяет, не уж то не понимает?

Олимпиада тоже неодобрительно оглядела Матрену, но все вместе они тут же защебетали друг другу:

— Как ты прекрасно выглядишь! Ах, какая прическа, а макияж! Ну, а платье вообще выше всяких похвал!

Притворялись привычно, согласно придворному политесу и хорошему тону, но каждая думала про себя, что уж она- то выглядит лучше подруг.

Тут громче зазвучала музыка, привлекая внимание. В центр зала, под главную люстру вышел главный мажордом, звучным голосов пророкотал: Рождественский бал у Змея Горыныча открывается!

На середину бальной залы выплыли русалки хороводом, ветками в руках машут, изящно в стороны наклоняются-изгибаются, песнь заунывную поют.

— Каждый год одно и тоже, репертуар не меняется, — вздохнула Настена.

«А когда угощать – потчевать будут?» – вопросил внутренний голос.

— Проголодался, что ль? Чем есть собираешься? Рта нет, желудка тоже вроде не наблюдается.

«О тебе беспокоюсь, с голода ты на меня бросаться начнешь, — захихикал голос, — Иль у нищего Змея пиршество не предусмотрено?»

Насчет праздничного обеда ясности не было. В приглашении про него умалчивалось.

Бабы-Яги переглянулись: в спешке, да сборах, наряжаясь да прихорашиваясь, ни одна из них пообедать не успела. К внутреннему голосу Настены они уж давно привыкли – сызмальства это у нее.

Егозой она была в детстве то, озорничала много. Вот как-то бабушка ейная, Старая Хрычовка, (ох и зловредная была Яга, прежнего еще закалу, безжалостная) так вот, как то в наказание отвела она Настю в дальний скит старообрядческий, давно заброшенный. Там на семь дней оставила, чары вокруг колдовские наложила, чтоб не пробраться – не выбраться. Настена совсем крохой была. Вот с тех пор и появился друг сердечный — внутренний голос.

Пока молчал голос, о еде не думалась, а как сказал – так и накатило чувство голода, аж в желудках заурчало! Внутренний голос тут как тут, съехидничал:

— Настен, а Настен? Вы с товарками так кишками воете, прям русалкам в унисон – подпеваете, что ль?

— Брысь! — шикнули на него враз все три Яги, не сговариваясь.

— Поговори еще у меня, — добавила Настена.

Голос, знамо, осерчал – разобиделся, не прощаясь, удалился. Но легче не стало… Голод крепчал, а концерт заканчиваться и не думал.

После русалок, нагнавших на гостей скуку смертную, на середину бальной залы выскочили кикиморы лесные и болотные, зеленовласые да бородавчатые. Только и различия меж ними было, что у болотных цвет глаз зеленый, на тину похожий, а у лесных – синий, что колокольчиков цвет. И давай, пританцовывая и притоптывая, голосить частушки — кто кого перепоет, значит.

— Ну, дело веселей пошло, — вздохнула Олимпиада, — Вот только, что ж у них тематика не меняется лет двадцать последних.

— А что ей меняться,- с неожиданной злостью прошипела Матрена. — Проблемы то все двадцать лет не решаются, как в кризис вошли, так доселе не выбрались!

Настена их спор на корню пресекла: Угомонитесь, бабы! На балу мы или где? Вон глядите, мужики какие красивые да ладные в ход пошли.

И верно, грудью вперед, подбоченясь по-молодецки, особым шагом (раз — притопнул, два – шагнул ) показался цвет мужской половины нежити: лешие да водяные. По зале волна оживления прям так и прокатилась, как от камня, в пруд брошенного. Возгласы послышались: «Где? Что?» Задние ряды напирать начали – женская часть нежити поближе к полю действия пробраться спешила. А те, которые впереди оказались, все как одна хихикать беспричинно начали, глазками захлопали, некоторые за косметикой полезли – спешили в порядок себя привести, чтоб во всей прелести показаться перед дружками любезными. А те горделиво идут, вверх носы задирают, на дам вроде как и не смотрят вовсе – красуются… А потом как начали вприсядку плясать, да колесом, да русского — народ женский совсем развеселили, раззадорили, некоторые аж подвизгивать стали, приплясывать, руками водить плавно, завлекательно так.

Тут самому балу и начаться бы, так нет! На середку Соловей — разбойник выперся, свистом художественным публику позабавить – порадовать. Полчаса свистел – еле заткнулся. Эти полчаса Ягам годом показались – уши заложило, в головах звон стоит – нечего сказать, порадовал Соловеюшка! Одно хорошо – голод куда-то уполз-спрятался, не вынес посвиста разбойничьего. Огляделась Настена – лица вокруг злые, недобрые. Вовремя разбойник откланялся – еще чуть – чуть, его б самого освистали – ославили. Перерыв публике требовался – в себя прийти. Устроители бала учли это – со всех сторон залы мажордомы с подносами показались, напитками и яствами уставленными. Змей Горыныч, видать, взамен обеда праздничного посчитал возможным фуршетом отделаться.

— А где ж индюшки запеченные да куличи рождественские, соленья да варенья где? – громко осведомилась Матрена у ближайшего мажордома.

Тот улыбнулся приторно:

— Обстоятельства, знаете ли …

— Какие такие обстоятельства?! – голос Яги крепчал, благородным гневом наливался, — Бал праздничный, рождественский, а угощенья то и нет!

В рядах гостей волнение возникло, многие Матрену мысленно одобряли, но скандала не хотелось – бал как — никак. Олимпиада с Настей Матрену в бока стали пихать:

— Помолчи, разбушевалась что? Чай не есть прилетели.

— Одно другому не помеха, — отвечала Матрена с боевым задором, но голос свой понизила, признавая правоту подруженек закадычных.

Народ отворачиваться стал: скандал затихал, не начавшись толком.

Перекусили они, чем Змей Горыныч послал, с голоду и тарталетки с бутербродами вкусными показались. И вот снова трубы трубят, главный мажордом вновь на середку залы выходит, объявляет выход хозяина к гостям:

— Его Высочество, Князь Огня Змей Горыныч!

— Фу ты – ну ты, титул-то какой себе придумал – князь огня! – раскрыла рот от изумления Олимпиада.

Настена в удивлении только глазами хлопала – даже у ее внутреннего голоса на время голос пропал. Только Матрене все нипочем было.

— А что, Змей — вид нежити редкий, единичный можно сказать, огнем опять-таки плюется – опять редкость, — оправдывала она Горыныча, — Так что титул сей ему вполне подходит, зря ты так, Липа.

— Ах, мне какая разница, — досадливо поморщилась Олимпиада. — Кощей – князь тьмы, Змей – огня – аристократов развелось …

— Да, помолчите, вы, дайте Змея Горыныча послушать, — вдруг проявился внутренний голос Настены.

— Фанат выискался, — всплеснула руками Яга, — Думаешь, умное что скажет?

Голос даже спорить не стал, затаил дыхание. Горыныч во весь свой немаленький рост выпрямился, головы откашлялись по очереди, пошептались между собой о чем – то, и средняя из них во весь голос гаркнула:

— С Рождеством, гостюшки дорогие! Всех благ!

Гости, знамо, пару раз в ладоши хлопнули, подбадривая хозяина, и вновь затаились – продолжение речи слушать. Однако Змей к ним хвостом повернулся и к Кощею отправился, с чувством исполненного долга, так сказать.

Голос разочарованно вопросил:

— И все?

— Вот за что я люблю Горыныча, — отметила Матрена, — Говорит коротко и по существу.

Громко заиграла музыка, оживились наевшиеся гости, и бал, наконец-то, начался.

Ах, что это был за бал! Нежить умела, ох умела хорошо погулять, если развернуться где было! Вальсы и кадрили, твист и чарльстон, рок-н-рол и буги-вуги, техно, свинг и линди-хоп из последнего – все смешалось в вакханалии веселья. Русалки и кикиморы, бабы-яги и ведьмы, лешии и вурдалаки, оборотни и гномы, домовые, водяные и луговые, тролли и драконы – все слились — переплелись в бешеных разгульных танцах в огромной бальной зале каменного замка, освещенной лишь всполохами каминного огня и пламенем свечей. Чудный, мерцающий свет искажал лики гостей, без колдовских чар делал их неузнаваемыми, то страшными до жути, то прекрасными до дрожи. Под потолком, над головами пляшущей толпы, носились привидения в развевающихся на сквозняках одеждах. Они завывали, потрясали цепями, яростно вращали глазами, пикировали вниз, на всем разгоне врезались в толпу гостей и бешено крутились в танце, скользя над гранитными плитами залы, пронзая всех и вся на своем пути.

Мажордомы с ног сбились, обнося разгоряченных гостей напитками. Отовсюду неслось: Еще, еще вина! Наполненные бокалы разбирались мгновенно, тостам не было числа, гости не знали ни предела, ни удержу – бал опьянял, приобретал бесшабашность и лихость, вселяя беспричинное упоение рождественской ночью в самых злобных и черствых, в самых безжалостных из присутствующих. В ночь Рождества веселились и радовались даже темные силы!

Вот и Кощей Бессмертный слился в танце с Ягой – Олимпиадой. Липа, будучи «столичной штучкой», всегда отличалась снобизмом и тяготела к сильным мира сего. Так и сейчас, глядя в черные, как глухая полночь, глаза Кощея, она замирала от сладостного и волнующего чувства сопричастности к его абсолютной власти над временем. Бессмертие партнера кружило голову, и она, без всякого притворства, чувствовала себя молодой, прекрасной и влюбленной. Кощей разогрелся танцами, легкий отсвет румянца обозначился на его высохших, цвета древнего пергамента, щеках, тонкие губы слегка растянула то ли улыбка, то ли усмешка. Законсервированному в вечной жизни, Кощею нравилось смотреть на молодость, эпатаж, страстность, жить чужими чувствами, – свои уж давно не были ему доступны. Олимпиада притягивала, ворожила на любовь – бедная Яга совсем потеряла голову, затерялась в мечтаниях несбыточных о силе и власти Кощеевых.

— Ты смотри, Липа то наша, совсем с Кощеем закружилась, — пригорюнился внутренний голос Настены. — Себя не помнит. Поиграет Кощей, да и бросит, то-то страданий ей будет!

— Да, одурманили Олимпиаду богатство и могущество Кощеевы, — ответила Настя. — Но насчет страданий – это вряд ли. Наша Яга обольстительница опытная, кто еще там переживать будет – время покажет!

Настена поискала глазами другую свою подружку. Матрена самовлюбленностью не отличалась, веселилась на полную катушку, отплясывая летку-еньку в компании водяных и кикимор. Ноги попеременно взлетали вверх, руки цеплялись друг за друга – танцующие попрыгивали, стараясь попасть в такт музыке, длинной цепочкой передвигаясь наискось, через середину залы, включая в свой танец всех желающих. Во главе прыгал водяной Михалыч – уже в летах, с огромным колыхающимся пузом, но очень азартный, до игрищ всяких охочий.

— Раз-два, летку надень-ка, как тебе не стыдно спать !… выкрикивал он во весь голос, не обращая внимания на музыку и объявленный танец, и тащил цепочку за собой.

— Что выделывают, а! – восхитился голос. — Прям заводят не по-детски! Слова как перевирает. Давай, присоединимся, а?

У Настены свои планы на вечер были. Леший ей соседский больно нравился, Колян по прозванию. Отношения у них были дружеские, в гости друг к другу захаживали, но дальше дело не шло. Потому так и рвалась на бал Яга, надеялась на волшебство в ночь Рождественскую, желание загадывала. Вот и бал в самом разгаре, а Коляна все не видно – и где обретается? Вся нежить здесь, а его нет! – с досадой подумала, вдруг из-за спины голос знакомый раздался:

— Хай, Настен! Ты что пригорюнилась, не танцуешь почему?

У Бабы-Яги от неожиданности дыхание перехватило, щеки, как маков цвет, зарделись. Обернулась – стоит Колян, во всю рожу свою беспутную лыбится.

— И тебе здравствуй, — ответствовала Яга, — Сам- то где пропадал?

— Да с троллями в картишки перекинулся. Пошли, потанцуем что ли? – предложил леший, подхватывая Настену под локоток и ведя ее за собой в гущу танцующих пар.

Яга для вида посопротивлялась малость – мол, куда тащишь, басурман – а затем, отбросив всякие думы, пустилась в пляс с лукавым красавчиком лешим.

Бал продолжался по восходящей: музыка гремела, напитки разной степени крепости лились рекой – тут уж Змей не подкачал – пары кружились, дамы блистали, кавалеры оригинальничали, Змей Горыныч наслаждался зрелищем – кто теперь посмеет сказать, что бал не удался?!

Но вот минул пик веселья, спираль бала стала раскручиваться в обратную сторону: утомившиеся гости начали потихоньку разъезжаться, бал близился к завершению. Матрена в сдружившейся компании водяных и кикимор отправилась праздничную ночь догуливать, куда их занесло – только им ведомо. Олимпиада вовсе пропала, в небытии с Кощеем растворилась. Настену любезный друг Колян увязался провожать.

Вышли они из замка к подножию Лысой горы – ночь уходила, звезды погасли, на заре занимался серый тусклый рассвет зимнего дня, поднявшийся ветер шумел ветвями елей в ближайшем лесу, поземка мела по полю… Тихо, промозгло. Яга поежилась – знобило, что ль? Леший тут же обниматься полез, согреть обещался.

«А на фига тебе это, — прошелестел внутренний голос. — Беспутный он, безбашенный. И напился вон».

Колян и впрямь был сильно «под шафе». До дому они кое-как в ступе долетели, но когда выгрузились, подремавший в полете леший почувствовал прилив сил немереных и … как обычно спьяну, загорелся на лесной поляне костры жечь и через них прыгать. Яга пыталась отговорить – какие костры, лес под снегом, сырой, на поляне сугробы, по пояс будут, да и нет никого, спят все давно. Леший руками стал махать, разобиделся: Лес мне дом родной, счас прикажу – повелю, все в миг будет по-моему. И верно: ногой топнул, рукой взмахнул – и в сугроб повалился, прямо лицом вниз. Лежит недвижим, только храп его богатырский окрест разносится.

Баба-Яга, видя такое безобразие, плюнула с досады и в избу свою подалась.

«Да, не сложилась любовь, — посочувствовал внутренний голос — Да на что он тебе – ему все Снегурка мерещится, вон костры опять палить хотел – все ее ищет».

— Уж нашел бы! И чтоб растаяла она, через костер прыгнув! – проворчала Яга.

Потом хмыкнула, на небо посмотрела – новый день занимается – избушку по стене бревенчатой похлопала, зевнула сладко и спать – отдыхать пошла.

 

Кончился бал, праздники продолжались – начиналась святочная неделя.

 

 

 

Письмо из прошлого

Андрей Кудряшов

 

Вместо пролога

Лист из школьной тетради, исписанный крупным неровным почерком, был аккуратно свёрнут в треугольник, и подписан огрызком чернильного карандаша. Внутренний карман гимнастёрки тепло принял его, но ненадолго. Уже через сутки извлекли письмо с окровавленной груди, и помчалось оно по адресу вместе с похоронкой по суровым фронтовым дорогам. Вместе с другими письмами собранными пачками и обвязанными бечевой в серых брезентовых мешках оно в штормовую погоду пересекло свинцовые Ладожские воды и легло на стол адресата.

К бурым пятнам на письме прибавились бледно-синие размывы букв, следы печали и горя истекшие из материнских глаз. Конфетная коробка приютила треугольник, но история его не окончилась этим.

Пришло время, и чердачная пыль посеребрила его желтеющие уголки. Сырой ветер, проникающий сквозь слуховое окно, трепал кучу макулатуры, обсиженной голубями, пока не пришли пионеры и всё до последнего листочка отнесли в школу.

Школьный сторож, коллекционер и любитель покопаться в старых бумагах, извлёк из общей массы ненужной макулатуры несколько писем и документов, и письмо перекочевало в тугой альбом филателиста. Долгие годы пролежало оно стиснутое переплётом пока не вынесли его на блошиный рынок. Так открылась перед ним новая дорога. Ниточка, некогда ткавшая чью-то судьбу, сокрытая до времени волей провидения, вновь вышла наружу.

 

Алексей Остогов был вызван срочной телеграммой от матери. Умер отец. Родители его жили в Ленинграде, а он как попал после институтского распределения в Волжскую столицу город Горький, так и остался там жить. Каждый год он навещал своих родителей вместе со своей семьёй, но в этот раз прилетел один.

Через несколько дней после похорон, чтобы как-то развеять тяжелые мысли отправился к своей тётушке жившей на Выборгской стороне, а заодно побывать на блошином рынке, что находился в тех же краях. Алексей был заядлым филателистом, и каждый свой приезд отмечал в обществе местных собирателей почтовых марок и прочих коллекционеров.

Проплутав с час между толкущимися людьми заметил только что подошедшую старушку и пока никто не обратил на неё внимания, ухватив за локоток, отвёл в сторону. Женщина распродавала коллекцию своего покойного мужа, бывала здесь нечасто, поэтому мало кто её знал. Был у неё альбом марок тридцатых и сороковых годов, глядя на которые у Алексея задрожали руки. Видя, что на них обратили внимание и стали заглядывать через плечо, он, не торгуясь, взял весь альбом и сверх означенной цены положил ещё пятёрку. Старушка, в благодарность за его щедрость, добавила бумажную папку с какими-то старыми письмами, и, распрощавшись, исчезла. Окружающие с завистью обсуждали чужую покупку.

Подойдя к остановке, Алексей не сел в подошедший автобус, как не сильно было желание поскорее разглядеть новый коллекционный материал, а пошел пешком. Боль утраты вновь овладело им, переполняя сердце скорбью. Мысли обратились к тем далёких минутах, когда они с отцом были вместе, к тем словам, которые не досказали друг другу, не думая, что это последняя встреча.

Дорога, была не близкая, но углубившись в себя, он не заметил, как оказался в прихожей своей родственницы.

Семидесятилетняя Аглая Тимофеевна была старшей сестрой его матери, жила одна и была всегда рада приходу своего племянника. Пока она занималась расстановкой чайного сервиза, гость углубился в изучение приобретённого альбома. Он и не заметил, как Тётя Аглая разлив по чашкам чай присела рядом на диван и взяла в руки папку со старыми письмами. Она с интересом разглядывала старые конверты как, вдруг взяв треугольное письмо вскрикнула, откинувшись на спинку дивана. Алексей был увлечен и не сразу обернулся, а обернувшись, увидел побледневшее тётушкино лицо.

— Что с вами, тётя Ага? Вам плохо?

Она сидела, прижав руки к груди. Пожелтевшие, сухие пальцы судорожно сжимали фронтовую треуголку. Из-под опущенных, дрожащих старческих век вырвалась слеза. Не отвечая, молча, вышла на кухню, и в комнату ворвался резкий запах корвалола. Минуту спустя она спешно перебрала оставшиеся письма и нашла ещё пожелтевший от времени листок.

— Прочти это. У меня нет сил.

Дрожащей рукой протянула племеннику бумагу и письмо; это оказалось извещение о гибели лейтенанта Рубцова Павла Тимофеевича, павшего 23 ноября 1943 года в боях за Гомель. Письмо и извещение адресовано Евдокии Андреевне Рубцовой. г. Ленинград Большой проспект Васильевского острова дом № …

 

«Шлю горячий привет из фронта своей дорогой Мамочке!

Пусть вас хранит любовь моя и забота о вас!

С красноармейским приветом к вам ваш сын Павел.

Сообщаю о том, что письма ваши получил, за которые сердечно благодарю.

В настоящее время жив и здоров, чувствую себя хорошо, чего и вам желаю.

Мама обо мне не сильно беспокойся. Вот как вы там живёте меня беспокоит. Как сестрёнки Аглая и Анна, слышно ли что о них, живы ли они, если живы, то отпиши Аньке о том, что в сентябре встретил под Брянском в селе Липки её Николая, который ещё в сорок первом пропал, как вы мне писали. Оказывается он в здешних, Навлинских лесах партизанит, и нет у них никакой почты, чтобы о себе сообщить. Так что он жив и здоров, правда, был в прошлом году ранен. На этом заканчиваю, завтра утром в бой. Адрес пока сообщить не могу.

С приветом ваш любящий сын Павел!

22 ноября 1943 г.»

 

Алексей опустил письмо.

— Кто писал это, тётя Ага? Вы знаете? Упоминаются ваши с мамой имена. И фамилия — ваша девичья фамилия Рубцовы. Кто этот Павел? Уж не ваш ли брат? О нём рассказывала мне мама.

— Дай мне письмо! То брата нашего последние строки. Сколько лет эти строки где-то хранились вдалеке от нас. В сорок первом ему исполнилось восемнадцать, и он ушёл добровольцем. Мы не знали что он погиб, об этом выяснили лишь после войны, когда вернулись в Ленинград и предприняли поиски. Мать, верно, получила это письмо. Она оставалась в городе и работала на «Арсенале», где и погибла. Я с детским домом, в котором была воспитателем, эвакуировалась еще в начале осени 1941 года и Победу встретила в Казахстане. Когда вернулась домой, то там жили чужие люди, которых вселили в пустующую квартиру. Почти вся мебель была сожжена в зимние блокадные дни, ни каких бумаг не сохранилось. На заводе, в парткоме, где работала мама, рассказали, как она погибла во время тушения пожара в цеху, это произошло в дни прорыва Блокады, в сорок четвёртом. О Павле никаких сведений не имели. Ждали, ждали, надеялись, что вернётся. Позднее муж мой через военкомат прояснил его судьбу. И вот сейчас… вот…

Тётя Аглая взяла в руки письмо, и слёзы, вытиснутые горькими воспоминаниями, увлажнили подслеповатые глаза.

— Где ты нашел эти письма?

— Пожилая женщина распродавала коллекцию покойного мужа, так мне с марками в довесок и отдала. Кто такая я не знаю, теперь разве найдёшь. А кто этот Николай, о котором упоминает Павел? Почему о нём надо известить Анну, мою мать?

— Вот что, Алёша…

Аглая Тимофеевна встала и прошла до буфета, откуда достала бутылку коньяка и рюмки. В строгих глазах её племянник увидел смятение и растерянность. Она наполнила рюмки и молча выпила. Какое-то время смотрела в сторону невидящим взором, будто вглядываясь в саму себя и спрашивая совета. Придя в себя, положила свою тёплую ладонь на руку племянника и, похлопывая её произнесла.

— Вот что, Алексей. Ты взрослый человек, у тебя своя семья, ты поймёшь и простишь. Видно сегодня тебе повстречалась судьба твоя, своей рукой она вручила тебе это письмо. Так даже лучше, что это Я тебе расскажу, Анну сейчас нельзя трогать… Так вот, Борис Осипович тебе не родной отец…

Ты сиди, сиди. Выпей вот и мне налей. Вот так. Он в сорок шестом с твоей матерью расписался, и был записан как твой отец.

С Николаем, Анна ещё до войны в институте познакомились. После выпуска с год дружили после и поженились, а в 1939, ты народился. Николай Степанович Вольский — твой отец. Был он увлекающимся человеком, романтиком в душе, преподавал в школе историю и географию в старших классах. Педагог был от бога. А Анна, ну что поделаешь, молодая, ветреная была, в нашей семье избалована вниманием. Как они и сошлись-то непонятно, — тетушка задумавшись, замолчала.

Минута, может больше длилось это молчание; воспоминания взволновали её. Алексей, вжавшись в диван, напряженно ждал, боясь потревожить старую женщину, только глухие удары сердца пытались разрушить наступившую тишину в комнате, и звуки его, слившись с ходом часов, висевших на стене, ударяли в мозг одним словом — «Отец-отец, отец-отец». Очнувшись, Аглая Тимофеевна продолжила:

— С Борисом Осиповичем, Анна познакомилась у кого-то в гостях, ну и закрутился у них роман. Как мы с матерью её не отговаривали, ни в какую с ним не хотела расстаться. А тут муж прознал про все её похождения и дело пошло к разводу. Война всё расставила по своим местам. Николай, твой отец, впервые же дни ушел на фронт. С тяжелым гнётом на сердце ушёл, да так и сгинул, ни одной весточки. Я в сентябре эвакуировалась, а Анна с матерью и с тобой двухлетним осталась. Она потом вспоминала, как в декабре пришло извещение о том, что муж её Николай Степанович Вольский пропал без вести. Вот и всё что мы о нём знаем …

Вновь молчание. Рукой поправляет седые пряди гребёнкой, смахивает скользящую по щеке слезу.

— Ан вон как оказалось. Жив он и Павел видел его в сорок третьем. Как война всех раскидала, всё перепутала, переплела судьбы людские. До сих пор весточки нежданные приносит. Анна рассказывала о своих блокадных днях, как вам тяжело приходилось. И вот январским вечером когда, совсем отчаявшись от голода и холода, встретила во дворе своего дома Бориса, он был откомандирован по служебным делам. Этой же ночью он вывез вас из Ленинграда как свою семью, тогда это было возможно. Из вещей собрала лишь маленький узелок. Через Ладогу, под покровом ночи, объезжая сияющие полыньи вышла колонна машин вывозившая обессиленных, голодных людей. Эвакуированных довозили до станции Жихарево, где находился эвакопункт с теплушками и столовой. Борис оформил на вас документы, записав под своей фамилией, и добился талонов для питания. Дорога ваша была длинной, до Вологды, а дальше в Челябинск. Вот так ты и стал Алексеем Борисовичем Остоговым.

Алексей встал, прошелся по комнате. Услышанное не укладывалось в голове. Ему 37 лет и за все эти годы ни слова об этом. Чувство внутреннего смятения овладело им и поколебало устоявшийся мир. Он в растерянности остановился, прислушался. Тётушкины слова доносились до него будто с другого берега реки.

— Вернулась я в конце сорок пятого, а вскоре приехала Анна вместе с тобой. Ты это уже должен помнить. Ваш дом был разрушен и представлял из себя черные, обожженные руины, поэтому вы вселились к нам, в нашу старую квартиру, оставшуюся после матери. Здесь вас и разыскал Борис, и забрал к себе. В пятьдесят пятом наш дом сломали, а мы с мужем переехали вот сюда.

Она бережно разглаживала складки на листке с бурыми пятнами и в задумчивости говорила:

— Как знать, видно письмо все эти годы лежало где-то на чердаке, а нам и невдомёк — проходили мимо занятые своими делами. Через столько лет прошлое протягивает нам свою руку — Не забывайте!

— Постой, здесь написано, что Николая встретил под Брянском, в Навлинских лесах в селе Липки. Не судьба ли эту весть преподнесла!? Вон на той книжной полке лежит географический атлас СССР … Да не-то, следующий…. Давай суда, посмотрим по карте. Вот Брянская область… река Навля и станция Навли. От Брянска совсем не далеко. Ты меня понимаешь? В сорок третьем отец твой был жив, партизанил. Кто знает, может ему повезло. Не зря же мы письмо получили.

 

Пасмурным сентябрьским небом встретила Алексея брянщина.

На станции Навли попалась под руку шедшая в Липки колхозная машина, она его и доставила к самому крыльцу правления. Уже вечерело, моросящий дождь вызывал мелкий озноб смешенный с нервозностью: в последние дни столько произошло. Бывшая спокойная, размеренная жизнь облетела как осенняя листва. Нечто новое вливалось в его вены вместе с благоговейным любопытством, почтением и душевным трепетом перед неизвестностью.

В правлении председателя не было, но открытая дверь парткома приглашала зайти. Состоялся разговор. Алексей показал письмо и рассказал его историю. Парторг оказался пришлым в этом колхозе, но знал тех, кто воевал в здешних лесах и согласился проводить к одному из них.

Михаил Иванович Деулин, старейший житель села Липки, рассказал как в 1941 году разрозненные части наших бойцов, отбиваясь от фашистов, проходили через деревню и оставили тяжелораненого бойца. Через день немцы уже вовсю хозяйничали по домам. Появились иуды прихвостни, что стали выспрашивать, вынюхивать, но так никого и не нашли. Для устрашения новые власти повесили двоих колхозников чем-то им не угодивших.

А прятала нашего бойца семья Гололобовых. Два месяца скрывали они его от фашистов, на ноги поставили. Командир нашего отряда, впоследствии ставшим первым Ворошиловским отрядом, товарищ Г.Ф. Гудзенко планировал перевезти его в лес. Вот тут-то и показал себя здешний житель, предатель Гурков. Выдал, гад! Схватили всю семью и бойца. Старших Гололобовых, отца и мать тут же у сарая расстреляли, а Марию… Язык не поворачивается такое говорить, девчонка молодая, семнадцати лет… одним словом поиздевались эти звери над ней и выбросили на мороз замерзать. Приползла она в наш огород вся обмороженная, оттуда я её болезную к себе в дом и забрал.

Солдата нашего в комендатуру увели. Но недолго ему там пришлось горе мыкать. Наши партизаны навестили ихнего коменданта, сожгли этих псов. А солдат тот, через месяц, а может и меньше, ночью ко мне заявился и увёл Марию с собой в отряд. Той же ночью был найден повешенным предатель Гурков. Это они отомстили за её родителей …

Славный был подрывник, сколько эшелонов под откос пустил. А Мария всегда с ним, словно хвост. Про «Голубой мост» может слыхивали, на Десне? Так это ихней группы дело. Какая операция была, 800 килограмм тола было заложено! На всё дело считанные минуты. Молодцы!

 

После освобождения Брянска осенью сорок третьего некоторые вернулись из лесов домой. Боец тот по ранению вернулся в наши края вместе с Марией. У меня они жили, её-то дом сожгли. Звали его Николай Степанович Вольский. Учителем у нас был. Году в сорок пятом, к себе на родину ездил, да семью свою не нашел: рассказали знакомые из соседнего дома, будто встретили его супругу во дворе, возвращающуюся вечером домой. Да вот только поутру этого дома не стало после ночного артобстрела, все жильцы остались под руинами до самой весны. Тёщу навестил, а там незнакомые люди живут и ничего о бывших хозяевах не знают. Так вот ни с чем и назад обернулся.

Нелегко им пришлось. Да, с Марией-то они расписались в том же году и у меня прожили вплоть до отмены карточек. А там, в район перебрались, в Навли, где в школе работал, детишек учил, своих-то им бог не дал. Всё война проклятущая.

К нам часто раньше приезжали, пока не уехали в его родной город. Открытки всё присылали, вот и в прошлом году … Адрес? Сейчас посмотрим, дай бог найти только… Да вот вишь, оказия вышла… внучка ножницами баловалась, всё отрезала, только на штемпеле… – Ленинград. Ты сынок его в Навли поищи, может, кто и вспомнит. Хороший он человек, таких не забывают.

Старик ещё долго рассказывал про войну, про партизан, про то, как тяжело им приходилось и после победы. Парторг, извинившись, собрался домой предупредив Алексея, что утром пойдут машины в район и захватят его до Навли.

Многое Алексей узнал сегодня, не хватило и ночи всё осмыслить, передумать. Так и не сомкнул он глаз до самого утра на высокой деревенской кровати.

 

Средняя школа №1. пос. Навля.

Директор школы, седеющий мужчина лет пятидесяти, со вниманием выслушал молодого человека и, взглянув тому в глаза с твёрдостью в голосе произнёс.

— Мне, кажется, я могу вам помочь. Пройдёмте со мной.

Они прошли повременно затихшим школьным коридорам и остановились перед дверью с табличкой «Школьный музей партизанской славы». В большой светлой комнате под стеклом хранились свидетельства о народном подвиге. Награды, пожелтевшие документы, предметы партизанского быта собранные пионерами изучающими историю своего края. Фотографии рассказывали о работе юных следопытов. На одном из снимков в окружении школьников стоял высокий седой мужчина с крутым лбом и смеющимися глазами. Под снимком была надпись:

«Ленинградские пионеры школы № 327 со своим учителем Николаем Степановичем Вольским, партизаном – подрывником Первого Ворошиловского отряда. 1967 г.»

Как бы из далека, доносились до сознания Алексея слова директора:

— Преподавал историю в нашей школы до 1958 года. После очередного слёта ветеранов-партизан, что ежегодно проходит в нашем поселке вернулся к себе на родину в Ленинград. Там по сей день и проживает. Несколько лет назад приезжал к нам с группой школьников, на встречу со своими партизанскими друзьями, и наши пионеры побратались с ленинградскими сверстниками. Теперь между школами ведётся активная переписка, отчет о следопытской деятельности.

Так что в Ленинграде он — директор школы № 327.

 

Вот и снова серое небо над городом на Неве. Перрон вокзала, суета, озабоченные лица граждан, одни приехавшие деловито ловят такси, другие не спеша спускаются вглубь метро. У витрин с сувенирами стоят отъезжающие, с нетерпением поглядывая на часы.

Алексей решительно направился к ларьку «Горсправка» и выяснил за пять копеек адрес школы. В привокзальной парикмахерской, после длинной дороги, привёл своё лицо в порядок и, взяв такси, назвал полученный адрес.

Архитектура школы была не обычна, и не сразу Алексей нашел кабинет директора. И вот тут его движения оплела не решительность.

Он стоял у коридорного окна, за стеклом которого проплывали события прошедших дней и уносили за собой все слова, какие он готовил для первой встречи с отцом. С каждой секундой душевного колебания сердце усиливало свой ритм.

«Вот сидит за этой дверью человек, проживший богатую событиями жизнь, меня никогда не видел и даже не подозревает о моём существовании. Как объяснить ему кто я?»

— Молодой человек, вы ко мне? Проходите, извините, что заставил вас ждать. Так в чем дело? Я вас слушаю.

Посетитель протянул фронтовое письмо, и пока директор читал расплывшиеся строки, видел, как с его лица исчезла добродушная улыбка. Лицо стало серьёзным, глаза наполнились печалью от невосполнимой утраты, и он вопросительно взглянул на посетителя.

— Я Алексей! Алёша, ваш сын. Мы выжили в блокаду, ОТЕЦ!

 

Рейтинг: +3 Голосов: 3 327 просмотров
Комментарии (24)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика