5-й поединок 1-й тур

12 февраля 2020 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

 

Лежачий камень

Ирина Балан

 

На голубом небе, в ясный солнечный день, у самого горизонта появилось небольшое грозовое облако. Оно быстро росло, превращаясь громадную серо-фиолетовую тучу. Сверкнули молнии и от гулких раскатов грома содрогнулись скалы. Ничто не могло поколебать эту каменную громаду. Первые тяжелые капли ударили о камень. Через пять минут потоки ливня сплошной стеной стали лупить о камни, и стекали с них грязным потоком, вымывая из щелей землю, мох, редкие травинки, что проросли в трещинах скал. Небольшой ручеек, текущий в извилистом ущелье, быстро превратился в грохочущий поток, срывающий с подножия скал небольшие камни.

Довольно крупный кусок скалы подмыло потоками ливня, вырвав маленькие камушки и ослабив опору. Камень был уверен, что никакой ливень или селевой поток не сможет его сдвинуть с места. Но этой водяной махиной несло и обломанные ветки деревьев, и даже молодые деревца, вырванные с корнем, и каждое из них ударяло прямо в Камень. Он же был совершенно невозмутим, думая про себя, что был он частью скалы не одну сотню лет и ничто не сможет изменить этого. Но поток усиливался и Камень почувствовал, как содрогнулась скала от мощного удара грома, как он теряет твердую опору, и вода начинает проникать между ним и скалой. Еще один порыв ветра, еще один натиск воды и Камень сорвало с места.  Он погрузился в грязный поток, который нес его неизвестно куда, постоянно ударяясь о камни поменьше, царапаясь об обломки деревьев. Его крутило и вертело, и вскоре Камень перестал понимать, где небо, где земля, где верх, где низ. В долине у подножия гор, поток ослаб, и Камень почувствовал под собой твердую опору. Над ним неслась грязная вода, но сам он больше не двигался с потоком. К утру вода спала, потоки утихающего ливня смыли с него грязь. С рассветом Камень увидел, что лежит на берегу маленькой речушки, которую тоже изрядно потрепало пронесшейся бурей.

— Привет! Ты кто? – услышал он тихий шелестящий голос.

Только теперь Камень обратил внимание, что на берегу речушки растет дерево. Он видел деревья, только они были другие, ютились на камнях, цепляясь корнями за трещины в скалах, прижимались к отвесным склонам, были изогнутыми самым причудливым образом. Это дерево было другим. Его ствол был ровным и крепким, ветви старались подняться к небу, но были настолько длинными и тонкими, что склонялись вниз, чуть ли не к самой воде. Его корни у воды были немного подмыты, но дереву это никак не повредило. Камень огляделся – он лежал на самом краю небольшого обрывчика над речкой, рядом он не увидел никого, к кому мог быть адресован вопрос.

— Хм… Камень, – нехотя ответил он.

— Дерево! Раньше я не видело таких больших камней. На дне речки, когда вода прозрачная, видно небольшие камушки, но таких как ты нет.

«Надо же, какое болтливое» — подумал он.

Дерево продолжало шелестеть о том, что скоро прилетят птицы, потому что гроза утихла, что вода скоро станет чистой и прозрачной, и можно будет любоваться игрой света на дне, разглядеть каждый маленький камушек, что здесь он найдет много новых друзей. Но Камень продолжал молчать. Он думал, что быть частью скалы было намного лучше, там они молча наблюдали за происходящим вокруг, изредка обмениваясь парой слов. А это Дерево слишком много болтает.

 

Дерево оказалось право. Вскоре прилетели птицы. Они подозрительно поглядывали на Камень. Дерево рассказало, откуда он взялся. Вся эта гомонящая толпа долго и громко обсуждала ураган. Больше всего Камню надоедали стрекозы и мухи с комарами. Они то и дело норовили сесть на него. Камень, молча, терпел это беспокойство. «Надоест и отстанут»- думал он. Какое-то время он с тоской смотрел на вершины гор, откуда его принесло в ту бурю. Потом это ему надоело и перестало волновать.

 

С приходом осени птицы собрались куда-то улетать. Они объединялись в стаи и часами кружили в небе. Зарядили моросящие дожди. Птицы однажды поднялись в небо и не вернулись. Сначала Камень обрадовался, что стало тихо. На смену дождям выпал снег, речушка покрылась льдом. Стало совсем грустно, и Камень спросил:

— Куда все подевались?

— О, я думало, спишь! Еще бы, ты перенес такой стресс.

— Все в порядке…

 

Они стали говорить каждый день. Камень был немногословен, но все же рассказал, как жилось в горах, как было здорово быть частью скалы.

— Знаешь, весной в речке будет много воды. Я могу немного приподнять тебя корнем, чтобы вода прикатила тебя чуть поближе, а вот здесь на излучине смогу подхватить тебя. Вода уйдет, и ты будешь совсем рядом.

— Зачем?

— Как зачем?! В жару я смогу укрыть тебя в тень своих ветвей, зимой мы будем согревать друга. Но самое чудесное будет весной – вокруг тебя расцветут цветы, будут прилетать пчелы и бабочки…

— Они такие же болтливые, как ты?

Дерево немного обиделось, но Камень успел стать ему другом.

— Не хочу… — после долгого молчания сказал он, — Жара и солнце мне не страшны. Дождь и снег тоже.

— Я не настаиваю…

 

Разговаривать они стали все реже. Весной вернулись птицы, и все вокруг снова наполнилось суетой, шумом. С Деревом что-то произошло. На его ветках вместо листьев появились пушистые комочки, они росли, вытягивались, покрылись маленькими шариками. Потом шарики лопнули из них появился белый пух. От дуновения даже легкого ветерка этот пух разлетался.

— Ты заболело? – спросил Камень.

— Нет, что ты! Так бывает каждый год. С этим пухом разлетаются мои семена. Вон там, ниже по руслу уже подрастают маленькие деревца. Мои дети.

— Не вижу…

-Жаль!..

«Было бы, о чем жалеть», — ворчливо подумал он.

 

Из года в год Камень наблюдал за происходящим. Однажды он заметил, что дерево стало больше.

— С вами всегда так? – как-то спросил он.

Дерево даже удивилось, что он заговорил.

— Ты про что?

— Ты выросло…

— Да, с нами всегда так! – улыбнулось оно.

— Ммм…  Птицы… они бросают тебя каждый год. Ты их принимаешь снова.

— Ты не понимаешь. Они иначе не выживут. Зато возвращаются всегда с интересными рассказами и историями.

— Они пользуются тобой.

— Мы дружим!

Камень ничего не ответил на это.

 

Однажды в сильную жару под дерево, которое стало раскидистым и огромным, пришли большие животные. Они стояли в тени, обмахивая себя хвостами, отгоняя мух. Время от времени одно-два заходили в воду и долго пили. Когда стало вечереть все они пошли прочь, и одно из них наступило на Камень. Под тяжестью этого огромного существа обсыпался берег и Камень скатился в воду. Он оказался почти в середине речушки. Сначала это даже понравилось. Прохладная вода освежала. Но время шло и с водой, которая весной сильно прибывала, стало приносить ветки, траву, какой-то мусор. Все это цеплялось за Камень. Со временем возле него образовалась целая запруда, и он погрузился под воду.

 

Сначала это было забавно – наблюдать, как приплывают листья, цепляясь и тем самым увеличивая плотину. Сквозь толщу воды было интересно наблюдать, как на поверхности носятся водяные жуки, как зимой подо льдом передвигаются пузырьки воздуха. Но вскоре надоело и это. Дерево иногда вглядывалось в речку, пытаясь разглядеть Камень и убедиться, что все в порядке. Но запруда росла, ветки, листья, мусор, все это начало гнить, распространяя вокруг затхлый запах. Поверхность воды обросла зеленой тиной, в образовавшейся заводи развелись лягушки. Камень даже не замечал, как мимо снуют маленькие головастики.

 

Но когда в очередной раз весной пришла большая вода, она не смогла преодолеть запруду и потекла вокруг. Речка поменяла русло и теперь огибала Дерево с другой стороны.

Какое-то время на месте запруды сохранялась огромная лужа. Но обмелела и стала высыхать. Камень весь зарос тиной. Большая лягушка как-то попыталась влезть на него, но заскользила и вскарабкалась на корягу невдалеке. Берега лужи заросли камышом. Из года в год старые стебли и листья устилали поверхность запруды, и камень оказался погребен под толстым слоем рыхлой гниющей зловонной массы. Через нее почти не доносилось звуков, стало непонятно зима сейчас или лето, день или ночь. «Наконец-то тишина и покой» — думал камень.

 

Жизнь шла своим чередом. Дерево наблюдало, как целыми рощицами растут вдоль реки его дети. Птицы прилетали и улетали каждый год. Однажды дерево попыталось разглядеть, где же сейчас находится Камень и не увидело ничего, кроме зарослей камыша и роя комаров.

— Где же камень? – спросило оно у многочисленных обитателей.

Птицы недоуменно посмотрели на него, сотни насекомых, роящихся вокруг вообще никак не отреагировали.

— Какой камень? – спросила огромная лягушка, сидящая на небольшой кочке, оставшейся от запруды.

 

 

 

Марфа

Гузель

 

Рано утром Марфа выскребла полы, вычистила чугуны, на дубовый стол постелила белую, вышитую по краям, скатерть. Достала из сундука цветную праздничную кофту, коричневую юбку, у зеркала повязала новый синий платок. Вздохнула, глядя на свое отражение: на нее сурово смотрела высокая, суховатая старуха, с глубокими бороздами морщин по загорелому лицу, с крупными жилистыми руками, привыкшими с молодости трудиться от рассвета до заката. Да…ничего не поделать, сегодня ей исполнилось девяносто два года.

— Слава Богу, на своих ногах, никому не обуза до сих пор, сама за собой хожу.

Даже в своем преклонном возрасте Марфа казалась сильной, с прямой гордой посадкой головы, которую не согнули и не опустили ни тяжелая работа, ни голод, ни война.

Старуха вышла в сад, нарвала с клумбы, заботливо посаженные весной лимонные астры. Поставила цветы в воду и накрыла на стол. Пригубила немного рябиновой настойки. Гостей она не звала.

Сегодня ночью ей снова снилась война. Сколько лет, а все снится, проклятущая. Один и тот же сон, от которого всю жизнь просыпалась в холодном поту с колотящимся сердцем.

Сегодня она видела мать, как живую. Марфа присела у печи и, прислонившись е ней, закрыла глаза, попыталась отвлечься, воспоминания не отпускали, и сегодня особенно бередили душу.

— Донюшка, чтой-то худо мне совсем, видать недолго осталось. Боюсь за тебя.

— Что вы такое говорите, мама? Я травки сейчас за речкой соберу, отвар сделаю, полегчает. А пока отдохните.

— Не ходи к речке. Бабка Матрена вчерась сказывала, что солдат немецких в деревне расселили. До нашего хутора еще не дошли, но могут набрести…,- Мария зашлась в глухом затяжном кашле и бессильно откинулась на пуховую подушку, — завидишь солдат, прячься. В омшанике отец до войны погреб хотел рыть, но не успел. Я досками закидала яму, а сверху кадку поставила…Обо мне не тревожься, я там уж одной ногой.

— Матушка…

— Иди, Марфа, посплю немного. Сил совсем нет.

Девушка бережно укрыла мать лоскутным одеялом.

— Поспите, я козу подою, я потом молочка теплого нацежу.

— Ступай, милая, — Мария, кутаясь в одеяло, смотрела дочери вслед. Высокая, статная, с темно-русой косой, высокой грудью. Красивая, вся в нее, только не ко времени расцвела, в лихую годину…

Марфа тихонько вышла во двор. В сарае заблеяла коза Зойка.

— Потерпи, моя хорошая, сейчас подою.

Девушка положила в кормушку свежескошенной травы. Утром покосила немного у опушки. Козу она давно не выпускала, берегла кормилицу. С тех пор, как в Выселки пришли немцы, живности почти не осталось. Их хутор был в пяти километрах от деревни. Бабка Матрена, приходившая иногда навещать мать, рассказала, что у нее фашисты всех кур порубили.

Марфа вздохнула. Ее отец до войны был пасечником, ушел на фронт, а через два месяца они с матерью получили похоронку. Весной мать полоскала на речке белье, да провалилась под лед, застудилась сильно и теперь гаснет, как свеча. Ничего не помогает, ни отвары трав, ни сок черной редьки на меду.

Девушка набрала чистой воды в подойник, взяла полотенце и пошла доить козу.

Тугие струйки молока звонко лились в ведерко, когда девушка услышала за спиной мужской хохот. От неожиданности Марфа вскочила и опрокинула ведро с молоком, коза Зойка заблеяла и метнулась к кормушке. Молодой фашист, нагло усмехаясь подошел к Марфе, что –то, тараторя по-немецки. Потом схватил ее за косу и повалил на сено. Марфа сопротивлялась, но немец был сильным и крепким. Он ударил ее кулаком по голове, в глазах девушки все помутнело. Очнулась Марфа от резкой боли, пронзившей ее. Потные руки противно скользили по ее упругой девичьей груди. Она задыхалась под тяжестью его молодого ненасытного тела и от сознания своего бессилия.

Сделав свое дело, фриц снова мерзко усмехнулся, натягивая солдатские портки, потом повернулся к ней спиной. Внезапно Марфа увидела вилы, лежавшие в Зойкиной кормушке. Вчера она убирала в сарае, видимо коза, прыгая, уронила их на сено.

Она не помнила, как поднялась, и, схватив вилы, изо всех сил ударила насильника сзади. На всю оставшуюся жизнь запомнила этого рыжего гада, его потные руки в веснушках и остекленевшие бледно-голубые глаза.

С трудом выволокла тело и зарыла за сараем, раскидав навозную кучу. Потом долго выметала дощатый пол, завалила кровь опилками и старыми листьями. Несчастная долго мылась в холодной бане, поливаясь водой из кадки, но чувство грязи в душе так и осталось…до сих пор. Матери она тогда ничего не сказала. Слез не было, лежала, как мертвая, в сенках и смотрела в пустоту, словно что-то надломилось в ней с тех пор.

Фашиста искали, облазили всю округу. Не нашли. Марфа пряталась в яме, в омшанике и ее трясло от страха и ненависти.

Через месяц умерла мать. Марфа утром принесла ей молока, но Мария не откликнулась. Ушла тихо и незаметно.

После похорон Марфа почувствовала себя плохо, ее тошнило, кружилась голова. Бабка Матрена, материна подруга, отвела ее в сторону.

-Ты случаем не отяжелела, девонька? Знать с кем была?

Марфа, разрыдавшись, рассказала о том, что произошло. Матрена плакала, гладя уткнувшуюся в ее колени, голову несчастной.

— Какая красивая девчушка была, опоганил немец. Что с ней будет, когда в деревне прознают, что понесла от врага? Свои же и затравят…Не плачь, дочка. Послушай меня, никто не должен знать о том, что мне поведала. Придумаем что-нибудь.

Старушка уложила Марфу на кровать, накрыв материной старой шалью. А сама засеменила через лес в соседнюю деревню. В Малаховке жил ее племянник, который работал фельдшером. Много лет назад Николай наступил на осколок, рану сразу не смог промыть и началось заражение. Пришлось отрезать ступню. Бабка долго шепталась с одноногим фельдшером. Вернулась домой усталая, но довольная.

На следующий день Марфа поехала к дяде Николаю, она жила у него месяц. За это время фельдшер сумел через свояка справить ей документ о том, что Марфа Петровна Егорова стала законной супругой Тихомирова Александра Андреевича.

Рядового Тихомирова Николай нашел в лесу, прятал от фашистов две недели, пытался лечить, но парень потерял слишком много крови, лекарств не было, через неделю его не стало, а документы красноармейца Николай закопал в подполе. Вместе со свояком Игнатом они написали справку о том, что сочетали в законном браке за три дня до смерти Тихомирова А.А. и Марфу, расписались, как свидетели и шлепнули спрятанную на всякий случай печать, которую Игнат, работавший до войны в сельсовете сторожем, спрятал и бережно сохранил. Выдали ей и справку о смерти мужа.

Так Марфа вернулась домой вдовой красноармейца Тихомирова. Живот Марфы становился больше и больше. Что она только не делала, чтобы избавиться от этого нежеланного ребенка. И с сарая прыгала, и мешки с картошкой таскала и траву пила. Матрена, догадавшись, ругала ее.

-Ты что, окаянная, надумала! Дите-то твое и ничье больше, а ты его убить решила. Бога побойся!

-Бог простит! Я не хотела…, — зарыдала Марфа.

-Значит, суждено было! Не хотела она! Он захотел — Бог-то. Дал тебе испытание, а ты должна его вынести и ребеночка воспитать, так чтоб не стыдно было перед людьми и Всевышним. Крепись, девка, она доля наша такая…

Весной Марфа родила дочь. Назвала Елизаветой. Она не любила этого ребенка. Каждый раз, прежде чем приложить к груди, подолгу вглядывалась в сморщенное личико дочери и не находила в нем родных черт, присущих их сильной Егоровской породе. Марфа была бы и рада все забыть, но дочь, подрастая, становилась все больше и больше похожей на того гада, которого она своими руками лишила жизни: рыжеволосая, веснушчатая, с голубыми, чуть блеклыми глазами.

Ночами Марфа брала Библию, усердно читала перед старенькой иконкой молитвы. Она просила Бога дать ей силы простить обидчика и забыть все, как страшный сон. Молитвы приносили успокоение, но часто по ночам ей снился рыжий фашист, заколотый вилами.

После войны Марфа работала в колхозе. Лиза выросла, заневестилась. А в восемнадцать лет вышла замуж за Петра Соколова. Молодые жили дружно, счастливо. Когда родился маленький Егорка, Марфа души в нем не чаяла.

Когда Егорке исполнилось два года, когда Лиза и Петя повезли в город на продажу картошку. Домой с базара они не вернулись. Их нашли через неделю в лесу. Лесные бандиты зарезали обоих, позарившись на деньги и колхозную лошадь.

Тяжело пришлось Марфе с маленьким ребенком на руках, но вырастила. Вывела в люди. Егор стал врачом, работал в городе, женился. Навещал внук ее часто, помог вот домик построить, небольшой, но добротный. Звал к себе, но она не поехала. Зачем мешать? Он сына недавно женил, тоже доктора, молодые пополнения ждали, а тут она, со своим уставом… Да и привыкла одна, чтоб по-своему, в своем доме…

Старуха, пригревшись у печи, задремала. В дверь кто-то постучал. Шумной компанией ворвались родственники, Егор с женой, сыном Алексеем и невесткой. Гостинцев навезли, подарков. Марфа улыбалась, глядя на рыжего правнука. Примерила перед зеркалом подарок молодых — цветную Павлово-Посадскую шаль, всплакнула.

Вечером с Алексеем вышла на улицу, присела на крылечке.

-Бабуль, знаешь, со мной случай интересный произошел. Я в Западную Германию летал, на конференцию. Там мы в порядке обмена опытом посетили частную клинику. Я обследовал одну пожилую немку. Она долго смотрела на меня, потом достала из тумбочки старое фото, разволновалась, сказала, что я очень похож на ее брата, Фридриха, который пропал без вести в России. Вот смотри, даже фото дала, узнав, что я родом из деревни, той, где пропал ее брат. Может, ты его помнишь? Я пообещал фрау Марте узнать что-нибудь о ее брате и сообщить. Погляди, а ведь правда между нами есть какое-то сходство.

С пожелтевшей довоенной фотографии на Марфу смотрел ее давний враг и обидчик, немец, ставший отцом для ее единственной дочери. Значит, этого фашистского гада звали Фридрихом. В глазах у старухи потемнело. Вот она, кара за ее грех. Через сколько лет к ней пришла, и как пришла.

Что-то горячее резкой болью полыхнуло в ее груди и разлилось пожаром во всем теле.

— Что с тобой, бабуля?

Алексей оглянулся и оторопел, увидев неподвижный взгляд старухи.

Прохладный осенний ветерок подхватил выпавшую из ослабевшей, свесившейся плетью, руки Марфы старую фотографию и понес ее вдаль по пыльной вечерней дороге.

 

 

 

Рейтинг: +3 Голосов: 3 127 просмотров
Комментарии (20)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика