2-й поединок полуфинала Чемпионата по рассказам

8 декабря 2019 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

Был месяц студень

Александр Паршин

 

В единственном оконце чёрные краски ночи сменились серыми красками рассвета. Жена уже колдовала возле остывшей за ночь печи.

Прохор сунул ноги в чуни. Без них он зимой и не вставал, суставы всё чаще и чаще тревожить стали. Чай не молод – сорок стукнуло. Перекрестился на божницу, набросил на плечи зипун и вышел во двор.

Справил малую нужду. Огляделся – снегу-то навалило! Взял деревянную лопату и стал чистить дорожку до самого плетня, где висела на связанных ивовых прутьях нехитрая калитка.

Проделал дорожку и до сарая, где живность обитала: лошадь, корова, пара поросят, четыре овцы, да десятка два кур. Хозяйство, конечно, не Бог весть какое, но зиму пережить помогает. А там весна. Вспашет Прохор своё поле в двадцать десятин, засеет капустой, да репой: и себе, и на продажу. Город не маленький, как-никак уездный, капуста с репой всегда спросом пользуется.

 

Вернулся домой, разделся, и сразу к календарю. Календарь его гордость – летом, как раз перед Новым годом на базаре купил. Тетрадку тогда ещё за две копейки купил и карандаш – за три. Деньги немалые, но старшому уже двенадцать – пора грамоте учить, дочке – девять, и та всегда рядом стоит, когда старший брат в тетрадке буквы карандашом выписывает.

Когда они с жинкой этот календарь на базаре увидели – взгляд оторвать не могли. Красивый, с картинкой, где Георгий Победоносец змия убивает. Вверху цифры выведены: 7208 год. И месяца все с числами и днями недели. Не утерпел Прохор и купил, целых пять копеек не пожалел.

Теперь он на стене висит под иконой. Хозяин каждое утро одно число карандашом зачёркивает, которое наступивший день означает. Вот и сегодня зачеркнул последнее в четвёртом месяце – закончился студень. Взял и название пятого месяца зачеркнул, а вместо него наверху написал: Сечень. Это название, как-то понятней. И сразу мысль в голову пришла, что лес вырубать пора уже – дровами на весь год запасаться.

Сегодня пятница, после воскресения, пожалуй, с Тихоном и займутся этим. Тихон сосед – они и летом вместе работают, и зимой. Вдвоём сподручней. Сыновья помогать будут. Дровни завтра осмотреть надо.

 

— Ой! – вскрикнула жена, – Прохор, солдат к нам идёт! Как бы чего не было...

Хозяин набросил на плечи зипун, сунул ноги в валенки и вышел на крыльцо. Слегка поклонился посыльному. Солдат чему-то улыбнулся и подал руку, после посмотрел на бумажку:

— Прохор Капустин?

— Да, он самый.

— Надлежит, Прохор, тебе и твоей семье сегодня в полночь явиться на площадь ко дворцу воеводы. Каждому быть тепло одетым, и при себе иметь чашку с ложкой и кружку, — солдат глянул в удивлённые глаза хозяина и спросил: – Тебе понятно?

— Понятно, — но понятно не было.

Прохор долго смотрел вслед незваному гостю, потом покачал головой и вернулся в избу.

— Проша, что там? – в глазах жены трепетал испуг.

— Велено сегодня в полночь всей семьёй явиться ко дворцу воеводы, — удивлённо покачал головой. – И каждому при себе иметь чашку с ложкой и кружку.

— А зачем?

— Не сказал.

— Ой, Проша, как бы ни было беды! – вскинулась жена.

— Хватит кричать, детей испужаешь! – прикрикнул хозяин, а сам сел на скамью задумался, крепко задумался. Да разве дадут подумать? Младший сын, Фадей, сразу к отцу на лавочку подсел:

— Тятя, а куда мы сегодня ночью пойдём?

— На кудыкину гору, — отшутился родитель и подтолкнул мальчонку, – пошли за стол, мать каши наварила.

 

Хороша каша: мягкая, да с маслом коровьим, упрела в печи – аж рассыпается. Только вкуса Прохор что-то не чувствует – визит посыльного покоя не даёт.

— Тихон идёт! – показала на окно жена, затем всплеснула руками. – Ой, пойду, схожу к Марфе, а то у меня…

Что у неё случилось, она ещё не придумала. Быстро накинула шубейку и побежала к соседке.

Зашёл Тихон, поздоровался.

— Кыш на свою половину! – крикнул хозяин детям.

Те сноровисто выскребли остатки каши и порскнули из-за стола.

— Что скажешь, Тихон?

— Да, что здесь гуторить – парней в рекруты забирают, повинности разные напридумывали. Теперь вот и нам всем с чашками и ложками. Да ещё ночью. Не нравится мне это!

— Мне тоже, а что поделаешь? До дворца воеводы от нас всего три версты – придут, из дому заберут. Да ещё нагайкой получишь.

— Ну, а сам-то думаешь, зачем?

— Мне вот что покоя не даёт. Ладно бы нас, мужиков, а баб и детишек зачем?

— Да-а! – тяжело вздохнул Тихон.

— Вздыхай – не вздыхай, а идти придётся.

Несколько минут посидели молча, затем сосед встал, подошёл к календарю:

— Прохор, так завтра уже сечень.

— Сечень, — на лице появилось подобие улыбки. – Хотел с тобой по вырубке поговорить. Да, уж теперь, как Господь пошлёт.

Оба одновременно повернулись к иконе и перекрестились.

 

Весь день прошёл в тревожном ожидании. Когда за окном совсем стемнело, приказал Прохор своему семейству собираться. Хотел лошадь запрячь, но передумал – мало ли что у начальства на уме, так можно и без лошади остаться.

Надели с женой шубы, а под них разных поддёвок – мороз на дворе хоть и не суровый, но всю ночь стоять – околеешь. Детишек тоже потеплее одели.

Тут и Тихон со своим семейством вышел. Только немногие решили в домах остаться. Бывший штабной писарь, безногий Афанасий, сказал, что за серьезные указы бумагу должны были дать подписать.

Прохор махнул рукой:

— Пойду, лошадь запрягу – будь, что будет. На худой случай на твоём мерине дров из лесу навозим.

 

Уселись в сани. Бабы и ребятня прижались друг к другу – так теплей. Темень на улице, но Прохор дорогу хорошо знает – сколь раз в город на ярмарку ездил. Да и лошади дорога привычна.

Издали заметили, словно горит что-то на площади. Не на земле – в воздухе, словно шары какие-то светятся. Подъехали ближе — и впрямь шары. Бабы ойкнули и перекрестились. А вокруг люду собралось — не счесть: и ребятни, и взрослых.

Оставили лошадей с санями у коновязи, по соседству с другими, и направились к площади:

— Проша, что это? – жена указала на один из светящихся шаров — муж-то умный, всё знает.

Тот стал внимательно разглядывать это чудо, а более прислушиваться, что люди вокруг говорят.

— Фонари на конопляном масле, — произнёс Прохор деловым голосом.

— Словно праздник какой? – предположила жена Тихона.

— Да какой праздник? – изумился сам Тихон. – Рождество прошло. Да и на Рождество такого не бывало.

 

Подъезжали новые повозки, подходили зеваки. Ахали, охали и улыбались. Страх постепенно пропадал – неужель не ясно, что навряд ли в такую красочную ночь кто-то может дурное задумать? А ночь и впрямь красочная: везде, где можно, ветки еловые привязаны. Снежок пошёл – площадь и подавно сказочной стала. А тут костры вспыхнули, чем-то вкусным запахло. Ребятишки вовсю резвятся: когда ещё такое счастье выпадет – ночью по площади побегать, да фонарями полюбоваться?

 

Не менее часа прошло. Вдруг лавку высокую вынесли, и на неё дьяк влез, бумагу какую-то достал. Стихли все. Лишь изредка ребячьи голоса раздавались, но и те вскоре смолкли. И дьяк громким голосом читать бумагу стал:

Указ Петра I № 1736 «О праздновании Нового года»

7208 году декабря в 20 день великий государь царь и великий князь Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России указал сказать:

«Известно ему великому государю стало, не только что во многих европейских христианских странах, все те народы согласно лета свои счисляют от Рождества Христова в восьмой день спустя, то есть, января с 1 числа, а не от создания мира, за многую рознь и считание в тех летах, и ныне от Рождества Христова доходит 1699 год, а будущего января с 1 числа настает новый 1700 год, купно и новый столетний век; и для того доброго и полезного дела указал впредь лета счислять в приказах, и во всяких делах и крепостях писать с нынешнего января с 1 числа от Рождества Христова 1700 года.

А в знак того доброго начинания и нового столетнего века, всем перед вороты учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, елевых и можжевеловых, смотря по месту и воротам, учинить возможно, а людям скудным комуждо хотя по древцу или ветви на вороты, или над хороминою своею поставить, и чтоб то поспело ныне будущего генваря к 1 числу сего года, а стоять тому украшению генваря по 7 день того ж 1700 года.

Да генваря ж в 1 день, в знак веселия, друг друга поздравляя новым годом и столетним веком, учинить сие: по ночам огни зажигать из дров, или хворосту, или соломы, а где мелкие дворы, собрався пять или шесть дворов, такой огонь класть, или, кто похочет, на столбиках поставить по одной, по две, или по три смоляные и худые бочки, и наполня соломою или хворостом, зажигать, и таким огням и украшению, по их рассмотрению быть же».

По сему, воевода нашего уезда повелел:

«Сего дня в полночь во исполнение приказа великого государя Петра Алексеевича украсить площадь перед дворцом еловыми ветками и фонарями. Всех собравшихся в полночь накормить и подарками одарить».

 

И тут вышли парни молодые в красных кафтанах с коробами в руках, видно, дворовые уездного воеводы. Стали подарки раздавать – детям свистульки глиняные, бабам платочки, а мужикам календари лубочные – и всё даром. Площадь тут же огласилась трелями, осветилась женскими улыбками.

Прохор подошел поближе к костру и календарь открыл. А там вместо Георгия Победоносца лик Иисуса Христа, а вместо привычного семь тысяч двести восьмого года, стоит тысяча семисотый. И год с этого самого «генваря» начинается. Чудно!

Пошёл к саням, бережно спрятал подарок под мешковину. Лишь после этого, загадочно улыбаясь, направился к площади.

А там новые чудеса твориться стали: сначала из пушки три раза бабахнули, а затем из ружей пальба началась. Визг, крик, смех зазвучали над площадью.

Едва радость утихла, всех к кострам пригласили, кашу с мясом в принесённые чашки накладывать стали, а в кружки какую-то чёрную жидкость наливать. Кашу-то понятно, а налили-то что? Пробовать стали на язычок – вроде сладко и ароматно.

— Чай это, чай! Пейте на здоровье! – смеясь, кричали кашевары.

Подошло и семейство Прохора. Наложили всем каши, не скупясь, чаю налили. Подставил свою кружку и глава семьи. Однако, кашевар ему не налил, а хитро улыбнувшись, кивнул в сторону лавки, вокруг которой толпились мужики:

— Туда иди!

Пожал Прохор плечами, но всё же подошёл. И тут же полупьяный парень в красном кафтане плеснул ему из бутыли самогона: не мутного какого-то, а первача, чистого, как слеза.

Покачал Прохор головой от удивления, крякнул и выпил до дна. Закусил теплой кашей с мясом. И так хорошо стало на душе. К тому же загудел рожок, зазвучали гусли.

До утра веселился народ.

 

А Новый, 1700-й год, сменив осенний наряд на зимний, зашагал по городам и весям необъятной Российской Империи.

 

 

 

Вот моя деревня

Иван морозов

 

Всему начало здесь,

в краю моем родном!..

Н. А.Некрасов

 

У каждого из нас есть на земле место, которое называется малая "Родина". Кажется, нет в нем ничего особенного: такие же поля, как и везде, так же поют птицы на деревьях, такое же небо, порой голубое, а порой покрытое тучами. Но, где бы мы ни жили, где бы ни находились, а тянет нас побывать там. Хочется, хотя бы одним глазом, еще раз взглянуть на эти поля, на эти деревья, послушать пение «наших» птиц. Слово "Родина" заставляет каждого из нас вспомнить свой, особенно дорогой кусочек земли, где ты родился и вырос, где прошли твои детство и юность.

 

Стечения обстоятельств, сложились так, что я несколько лет не бывал в родном селе. В последнем письме друг Михаил, написал, что мой родительский дом приходит в негодность, и эта новость меня сильно взволновала. Я почувствовал острое желание съездить на родину и все увидеть своими глазами. Собравшись, купил билет на поезд, отослал другу телеграмму, и поехал. Михаил встретил меня на железнодорожном вокзале, потискал в объятиях и повел к машине. Из худощавого, стройного парня, каким был в молодости, он превратился в плотного и крепкого мужчину в годах. Усевшись в машину, мы тронулись, а спустя час подъехали к его двору. То, что я увидел за новым забором из штакетника и железными, двухстворчатыми воротами с калиткой, меня удивило. Вместо небольшой хатенки крытой черепицей, стоял добротный кирпичный дом, крытый оцинкованным железом.

— Когда это ты построил себе такой домище? – спросил я друга, вынимавшего из багажника мои сумки.

— Три года назад, — грустно ответил он. – А, что толку? Жить бы сейчас и радоваться, но придется все бросать и уезжать отсюда.

— Куда это ты собрался уезжать и бросать такую красоту? — воскликнул я.

Из ворот вышла Лена, жена Михаила. Когда-то она была моей соседкой, дом ее родителей стоял рядом с нашим. Все детство, юность и молодость мы проводили вместе. Тогда она была стройной, красивой девушкой, а теперь превратилась в плотную, под стать мужу женщину.

— В село Некрасовку, Коля, — проговорила она, обнимая и целуя меня в щеку. – С приездом тебя, сто лет не виделись.

— Да нет, уже сто десять, — улыбнулся я.

— Идемте обедать, я все приготовила, — пригласила она.

Поднявшись на высокое крыльцо, мы вошли в дом. Да, друг потрудился и постарался на славу. Из прихожей, в проем двери была видна просторная кухня, посреди которой стоял накрытый стол. Другая дверь вела в большой зал, а из него еще одна в спальню. Все обставлено мебелью и выглядело красиво и уютно.

Во время обеда, я все же спросил:

— Ну, и что вы забыли в этой Некрасовке?

— Там дочка с мужем и детьми живет, приглашают нас к себе, – ответил Михаил. – К тому же мне обещают должность агронома, что же я зря пять лет на учебу потратил? Поработаю там до пенсии оставшиеся годы, а здесь никаких перспектив. Наш тракторный отряд перевели в другое село, техника старая, запчастей нет, а новую покупать не за что. Вот и крутись, как хочешь.

— И не жалко? Ведь сколько труда уложили, сколько средств истратили, и все это бросать?

— Погибает наше село, Коля, – вздохнула Лена. – Здесь осталось всего восемь семей, а остальные побросали свои хозяйства и разъехались, кто в соседнее село, кто в районный центр, а кто в города. Года идут, а заброшенные дома постепенно разрушаются кроме тех, что купили городские жители, превратив их для себя в дачи. Вот и твой дом приходит в негодность. Как-то ходили мы с Мишей смотреть его, не порадовал он нас.

— А тут еще сборщики металлолома донимают, — продолжил Михаил. – Они ходят по заброшенным дворам и собирают все металлическое, если во дворе ничего не найдут, срывают в домах замки с дверей, или вскрывают окна и забирают чугуны, кастрюли, рогачи и кочерёжки, а то и плиты с грубок выворачивают. А, что делать? Работы нет, денег тоже, вот и вынуждены идти воровать, чтобы как-то их раздобыть.

— Так все это может и с вашим домом произойти, — сказал я. — Неужели не жалко?

— Еще как жалко, сердце разрывается, — воскликнул Михаил.

— Так продайте его, — посоветовал я.

— Что ты! — воскликнул Михаил. – Ты знаешь, сколько за него дают?

— Ну, я думаю, тысяч триста, не меньше.

— Нет, Николай, это в соседнем, большом селе, там и до полумиллиона доходят, а у нас за деревянные дома дают три, пять тысяч. За наш, например, десять тысяч.

— Да это же грабеж среди белого дня! – воскликнул я. — Это просто издевательство!

— Что ты возмущаешься, Коля, — вступила в разговор Лена. – Ничего удивительного здесь нет. Соседнее село большое, перспективное, с каждым годом разрастается, а наше погибает. Кому охота платить большие деньги и жить в глуши?

— Вот именно в глуши, — вздохнул Михаил. – Летом здесь еще можно жить, дачники приезжают, нет-нет, да и промелькнет на улице человек. А приходит зима, дачники уезжают, и ты хоть неделю в окно смотри, ни одного человека не увидишь. На улицу выйдешь, кругом снег лежит, а на нем не то, что человеческих следов, собачьих не увидишь. Создается впечатление, что живешь здесь один, как в тайге, а вокруг на десятки километров ни души. Просто жутко становится. Прошлой зимой прихватило у Лены сердце, а здесь укола некому сделать. Вызывать "скорую" из соседнего села, но по таким сугробам не то, что "скорая", трактор не пройдет. Дорогу к нам не прочищают, умирать будешь, никто к тебе не пробьется. Это и было последней каплей, которая привела нас к решению переехать.

Наш разговор не закончился обедом, а продолжался до позднего вечера. Нам было о чем поговорить, и что вспомнить.

 

Утром меня разбудил крик петуха и квохтанье кур за окном. Я оделся, умылся и вышел во двор, где Михаил с Леной занимались хозяйством.

— Доброе утро!

— Здравствуй! – ответила Лена. — Как спалось?

— Очень хорошо! Спал, как младенец. Проснулся, словно на свет заново народился. Не то, что у нас в городе. Там гул машин спать не дает, а здесь тишина.

— Уж чего другого, а тишины у нас хватает, — сказал Михаил.

Рассказ друга о сборщиках металлолома подстегнул меня, и после завтрака я решил сходить посмотреть свой дом. Окутанный теплым, утренним воздухом, двинулся вдоль улицы, на другом конце которой стоял наш осиротевший дом. Шел, вспоминая то время, когда я, сильный и молодой, гулял здесь. Тогда село бурлило жизнью. Даже ночью улицы были полны веселой молодежью. А сейчас оно будто вымерло. Тишина и спокойствие царили вокруг, только изредка, где-то, на дальнем ее конце, лениво тявкала собака, в голосе которой слышались тоска и одиночество. Меня обволакивала знойная тишина родного села, и я ощущал непонятную тревогу и беспокойство, похожие на угрызения совести. Еще бы, раньше, бегая босиком по этой улице, я знал здесь каждое дерево, каждый бугорок, но сейчас не узнавал ее. Когда-то широкая и чистая, она превратилась в узкую дорожку, по обочинам заросшую высоким бурьяном. Все подворья и дворы заброшенных хозяйств, так же были заросшими. Только редкие дома, где еще теплилась жизнь, были убраны, бурьян у ворот скошен, а во дворах слышалось квохтанье кур. Но то, что я увидел, подойдя к родному дому, повергло еще в большее уныние. Ведь сердцем чувствовал, что нельзя было не прийти, что должен был прийти сюда, и я пришел.

Пришел, чтобы поклониться праху родного дома.

 

Из зарослей молодых верб, торчала только крыша, с покосившейся, полусгнившей деревянной трубой. Раздвигая руками и ногами густые кусты крапивы и колючек, выросших почти до плеч, я дошел до калитки, которая долго не хотела открываться. Под напором плеча, она со скрипом, все-таки, открылась, впуская меня во двор, так же заросший бурьяном до такой степени, что я с трудом пробрался через него к порогу. Дверь была приоткрыта, и на ней болталась цепь с замком и выдернутой из притолоки петлей. С замиранием сердца, я зашел в дом. Здесь стоял густой полумрак. Сквозь щели закрытых ставнями окон, длинными тугими полосами пробивались солнечные лучи. В глаза сразу бросилась груда кирпича, из разрушенной грубки и дымохода, где когда-то находились чугунная плита и духовка. Вокруг лежала мертвенная пыль, пахло сыростью. В большой комнате, у окна, против двери, одиноко стоял стол, за которым я когда-то читал книжки и делал уроки. В левом углу стояла кровать, с панцирной сеткой. Да, дом был практически мертв. Все в нем было мертво, пропахло тленом и грибковой плесенью. На стенах, когда-то ровных и белых, глина обвалилась, и в этих местах виднелись дубовые бревна, из которых дом был срублен. Мне стало жутко и печально от того, что наш дом, оставшийся без своих хозяев, погибал, а вернее, уже погиб.

 

Присев на панцирную сетку, покрытую густым слоем пыли, я долго сидел неподвижно, словно в сырой холодной могиле, чувствуя себя погребенным заживо, а паутина липкой сеткой приклеилась к губам и щекам, стянула лицо словно маской. Роем нахлынули воспоминания. В одно мгновение в памяти пронеслись годы, прожитые в этом доме. Как на экране телевизора, передо мной промелькнули родные, сохранившиеся в памяти лица — отца, брата, мамы. А вот лицо бабушки, как я ни старался, вспомнить не мог. Долгие годы стерли все черты, когда-то родного, любимого лица, оставив лишь неясные его очертания. Почему же встреча с прошлым бывает такой волнующей и такой горькой? Наверное, потому, что, как сказал один мудрец, хорошее мы начинаем ценить лишь тогда, когда теряем. Встав с кровати, я поднял около печки один кирпич, и, выйдя на порог, вставил замок с петлей в отверстие в притолоке туда, где они находились раньше, и забил кирпичом. Затем вновь прорвался сквозь заросли бурьяна к калитке, закрыл ее и пошел к Михаилу.

 

Выпотрошенный и опустошенный я шел по улице, глядя себе под ноги, все еще находясь под впечатлением только что виденного в родном доме, и вспомнил слова Лены: «Умирает наше село!» Да, действительно умирает, медленно и неотвратимо. Об этом говорят и мертвая тишина, и одинокий лай собаки. Пройдет еще несколько лет и в селе не останется ни одного человека. Тогда оно полностью погибнет, зарастет бурьяном, утонет в зарослях верб и тополей. И может быть, я в последний раз иду по любимой улице, не в силах смотреть по сторонам. Вдруг, в тишине, неожиданно послышался голос.

— Николай, зайди, составь компанию!

Я поднял голову и увидел деда Кузьму. Он сидел на лавочке у ворот, под нависшими сучьями тополя, росшего за высоким забором. Для своих восьмидесяти лет это был очень крепкий и энергичный старик, привлекательной наружности. Лицо чисто выбрито, седые волосы гладко зачесаны назад, одетый скромно, но опрятно. Сколько я его помнил, таким он был и много лет назад. Он всегда заметно выделялся своей манерой высоко держать голову, и почти юношеской порывистостью движений. Когда-то рядом с ним все бурлило и кипело. Такого общительного и веселого человека, редко встретишь. Работать с ним было одно удовольствие, вот и льнули к нему все трудолюбивые люди, кроме тех, кто ленился работать. Кузьма не терпел таких людей. Он не церемонился с ними и всегда говорил резко и грубо, нисколько не задумываясь над тем, что кто-то может на него обидеться. А хороших колхозников хвалил такими словами, что дух захватывало. Я присел рядом со стариком и грустно вздохнул.

— Чего мрачный такой? – спросил дед Кузьма, заглядывая мне в лицо. – Аль случилось что?

— Случилось! Ходил, смотрел свой дом и после всего увиденного, хоть волком вой.

— Оно и понятно! – вздохнул дед. — Кому же хочется видеть, как собственное гнездо рушится? Я хорошо помню, как твой отец его строил. После войны с лесом туго было, каждое бревнышко на вес золота. Да разве он один? Мы с фронта пришли, а тут, почитай, половина села сгорело. Многие тогда строили и думали — на века строим, а сейчас на глазах все рушится. Если бы можно было поднять наших стариков, так они, глядя на эту картину, добровольно назад в землю бы ушли. А нам вот приходится смотреть. Хочешь ты, или нет, а смотри и душу свою рви на части.

 

По мере того, как он говорил, широкое лицо его менялось, полные губы опустились в уголках, кончик прямого носа побелел, а в прищуренных серых глазах запрыгали злые зеленоватые искорки. Выдержав паузу, он продолжал уже другим голосом, неожиданно резким и строгим.

— Я, считай, с начала века тут живу, можно сказать, живой свидетель истории. И все хорошо помню. При моей памяти, сколько этих правителей сменилось, а такого бардака никогда не было. Взять, например, двадцатые годы. Разруха была страшная. Фабрики и заводы стояли, поля пустовали, а все хлебные запасы съедены. А тут еще повсеместная засуха в двадцать первом, просто – хоть в петлю лезь. Люди умирали, как мухи и в городе, и в деревне. Правительство тогда не растерялось, ввело Новую экономическую политику. Для крестьян сделало один сельскохозяйственный налог, а людям сказали: «Вот вам земля от государства, обрабатывайте ее хорошенько, выжимайте из нее, как можно больше, и вот налог. Рассчитайтесь по нему, а остальное — все ваше». Поверили мужики, и в первый же год такой урожай вырастили, что и страну накормили и промышленности сырье дали. Вот я и думаю, почему же при организации колхозов, новому правительству не сделать бы так же? Голову даю на отсечение, что за несколько лет мы не только свою страну, весь мир бы хлебом и мясом завалили. Так ведь нет! Одни хлебопоставки чего стоили. План выполнишь — еще накидывают. Крестьянин целый год от зари и до зари хребет гнет, а тут приедет какой-нибудь ответственный уполномоченный и распорядится, колхозникам выдать хлеба по килограмму на трудодень, а остальное все государству сдать. Вот мужик и чешет в затылке, зачем же ему стараться, если он не имеет права пользоваться тем, что сам вырастил.

 

Дед Кузьма замолчал, достал из кармана кисет с самосадом, вынул оттуда свернутую аккуратным прямоугольником газету, оторвал от него бумажку, согнул лодочкой и насыпал в нее хорошую щепоть табаку. Затем свернул все это хозяйство в тугую трубочку, послюнявил край газеты и, прижав его пальцами, сунул в рот. Я с интересом наблюдал за манипуляциями деда, а когда тот прикурил, спросил:

— Все дымишь, не пора ли бросать?

— Э-э! – махнул он рукой. – Разве его черта бросишь? Ведь почитай шесть с лишком десятков лет курю. Да, честно сказать, уже и не к чему свое здоровье беречь. Пожил я, слава Богу, вдосталь, а сейчас и жизнь пошла не в радость такая, что тяжко смотреть на все эти безобразия.

Дед замолчал и глубоко затянулся.

— Так вот, — снова заговорил он. — Если рассуждать дальше, то можно проследить и отметить те причины, которые постепенно приводили колхозы к разрухе. Взять послевоенные годы. Народ, практически, задарма работал, но зато налогов было не сосчитать. Налог хлебный, налог мясной, налог масляный, налог шерстяной, молоко сдай, яйца сдай, да я сейчас всех налогов-то и не вспомню.

— Но, ведь после войны разруха была, — сказал я. – Нас, школьников, тоже обязывали куриные яйца сдавать, десять штук на каждого. Вот мы и дежурили у магазина, куда бабули приносили яйца, чтобы обменять их на деньги. Продавец выписывал нам справки и ставил печать, вроде как мы сдали, а мы относили их директору школы.

Старик вздохнул, выпустил изо рта густую струю дыма и задумчиво проговорил:

— Я понимаю, что разруха, но чем яблони были виноваты, на которые налог накладывали. Имеешь в хозяйстве яблоню, плати. А если у тебя в хозяйстве их несколько, то все это выливалось в кругленькую сумму. И тут возникает вопрос, а где взять деньги? В колхозе тогда работали за палочки, а платить нужно деньгами. Вот народ и принялся уничтожать яблони. Плакали, а вырубали. Практически все сады уничтожили...

 

Дед Кузьма говорил горячо. Голос его звонкий, но уже надтреснутый, на высоких нотах чуть дребезжащий, властно рвал стоявшую тишину. Он говорил свободно, ни единого лишнего слова. Видно было, что все это копилось давно, только не кому было высказать. Теперь же, в моем лице, он обрел внимательного собеседника, с которым спешил поделиться всем, что наболело и волновало его.

— А во времена Хрущева, правительство еще больше отличилось, — продолжал он. — Оно ограничило количество скота, который колхозники оставляли в зиму. Ведь до этого, как было? Каждый хозяин старался вырастить, как можно больше овечек, чтобы зимой и самому мяса поесть, и на продажу оставалось. Теленочка год растили, а потом сдавали в государство. И государству хорошо, и люди денежки имели. А тут, что? Теленка сдай государству в счет мясного налога, овечек тоже сдай, а себе оставь всего три штуки. Вот каждый хозяин и подумал: "А зачем мне нужно все лето растить скотину, стеречь, кормить, поить, а осень наступит, сдавай все государству, а сам оставайся в зиму без денег и без куска мяса". И начал народ переводить скотину. В результате уничтожили все частное поголовье, которого было более чем полтысячи голов. А почему? Да потому, что отбили у мужика-колхозника всякий интерес. А теперь вот, совсем колхозы разрушились, и в этом, я считаю, вина правительства. Отвернулось оно от сельского хозяйства, не уделяет ему должного внимания, вот и результат! Разве так мы думали жить, строя колхозы и восстанавливая их после войны? Конечно, нет! Мы мечтали о светлом будущем, думали, что с каждым годом станем жить все богаче. А на деле, что получается? Довелось дожить до такой разрухи и такого позора. Целые села пустеют, а кто же землю пахать и хлеб растить будет? Зерно за границей покупаем, а свои земли бурьяном зарастают. Да какие земли! Чернозем, который на хлеб вместо масла мазать можно. Разве это не позор для нашего государства? Позор, да еще какой! Где это видано, чтобы хлеб принимали за копейки, а железки продавали за тысячи? Ведь сейчас, чтобы купить трактор или комбайн, надо урожай зерна за три года со всего бывшего колхоза собрать. Да и то вряд ли хватит. Или взять фермы. Знаешь, почему уничтожили всех коров в колхозе?

— Догадываюсь.

— Потому, что литр молока стоит в несколько раз меньше, чем горючее. Вот и посчитай. Чтобы отправить на молокозавод два десять, а бывает и пять бидонов молока, везут их на машине, а когда слякоть или распутица, то и трактор в сопровождение. Да они горючего сожгут больше, чем стоит молоко. Откуда тут прибыли быть? Вот и результат. Сотни разрушенных ферм, страшно смотреть. Вместо окон и дверей — черные провалы, вместо крыш – ребра стропил. Такое впечатление, что здесь война была, все разбомбили. Ты вот правильно говоришь, что после войны разруха была. На то она и война. А сейчас, при более чем полувековом мире, довести сельское хозяйство до такой разрухи — огромный талант нужен!

— И такое везде творится, — не выдержал я, вставая. – Ладно бы здесь, в глубинке все происходило, а то ведь и рядом с Москвой все рушится, и никому до этого дела нет.

Дед Кузьма тоже встал.

— Уже уходишь?

— Да, надо идти.

— Долго гостить собираешься?

— Как получится.

— Ну, что ж, спасибо за компанию. Хоть душу отвел в разговоре с тобой. А то просидишь у ворот целый день и человека не увидишь, поговорить не с кем. Ну, всего тебе доброго.

С этими словами дед Кузьма скрылся за высокой, дощатой калиткой, а я направился к другу.

Рейтинг: +4 Голосов: 4 178 просмотров
Комментарии (37)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика