1-й поединок 2-й тур 5-я группа

24 августа 2019 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

Снайпер

Влад Клод

 

— Макарыч, а кем ты на фронте был?

— Снайпером, снайпером, сынок, — лицо Макарыча и без того похожее на печёное яблоко, казалось, ещё больше съёжилось, морщины на нём стали глубже.

— Макарыч, если тебе неприятны эти воспоминания, то – извини, не буду больше спрашивать.

— Да ладно уж, спрашивай, какие там секреты! – Махнул старик рукой, затем достал из кармана трубку и начал набивать её табаком из самосшитого цветастого кисета.

— А много фрицев уложил? – Опять спросил я.

— Не помню уже, — неохотно ответил Макарыч, прикуривая, но я понял, что старик не хочет говорить правду.

— А наград много имеешь?

— Два ордена, сынок, и три медальки – это боевые награды, а юбилейных куча ещё, так я их за награды и не считаю – так они, для звону только.

— За что награды-то?

— Как за что? – Удивлённо пыхнул дымом в мою сторону ветеран, — за снайперство моё и наградили! Попадал, ведь, иногда, в супостата, — и старик прищурил левый глаз, а правый вытаращил, видимо вспоминая, как смотрел в свой снайперский прицел.

— А сам-то, как, невредимым остался? Не «зацепил» тебя «супостат» на войне? – Буквально вытягивал я из старика информацию о тех суровых временах.

— Как не зацепило? Мало кого на той войне не зацепило...; во – гляди! – И Макарыч, расстегнув ворот рубахи, показал мне красноватый рубец слева у основания шеи, — шоркнуло меня пулей – это когда с немецким снайпером дуЕль у меня произошла. Он, видишь ли, промазал во время той дуЕли, а я-таки достал его и что характерно – уже пораненый! — И Макарыч, нежно проведя по рубцу сухонькой ладошкой, застегнул ворот. – А ещё – ногу мне поранило осколком во время бомбёжки, — и старик показал на свою правую голень. – Так это всё ерунда, сынок, по сравнению с тем, какие ранения тяжкие бойцы наши имели! А полегло-то сколько! Эх-ма! – И ветеран грустно замолчал.

— Страшно было на войне, Макарыч? – Задал я дурацкий вопрос.

— Страшно? – Переспросил Макарыч и задумался. – А знаешь, сынок, когда мне страшнее всего было?

Ещё до того, как я на фронт попал, во как!

— Расскажи, Макарыч!

— Да дело было в Средней Азии, где я в снайперской школе обучался в сорок втором...

 

Было мне семнадцать лет, всё на фронт рвался, пороги в военкомате обивал, да не брали меня, шкета малолетнего, да тощего… А у меня к тому времени, батя на фронте уже – того..., да… Да и до фронта-то он не доехал, разбомбили их эшелон, вот так...

Да, потом, военком, проявил сочувствие, ну и направил меня, значить, в эту Среднюю Азию, а там военный лагерь был в сельской местности, где бойцы подготовку проходили, ну и снайпера опять же...

Ну, короче, обучаюсь я там снайперскому делу, а тут, недалече, дезертира поймали… Да..., здоровенного бугая такого… Ну, политрук вызывает меня и приказ даёт: приказываю, говорит, тебе Митрохин, отконвоировать дезертира на станцию и сдать там в комендатуру! Ну а я что?

— Есть! – Говорю, не поспоришь, ведь, в армии да и время военное. А вести надо было аж за двенадцать километров...

 

— Вот и повёл я его: он впереди со связанными сзади руками, а я – позади с трёхлинейкой с примкнутым штыком, а она-то со штыком вместе – выше меня будет! А он – бугай здоровенный, веду его и думаю: и где это он так отожрался в военное – то время..., — и Макарыч о чём-то задумался, молча шамкая губами.

— Ну а что дальше? – Нетерпеливо прервал я его раздумья.

— Дальше-то? – Встрепенулся старик, — а дальше – он каким-то макаром руки от верёвки освободил – видать, какой-то салага, типа меня, его связывал – обернулся и винтовку-то у меня и выхватил, сукин сын!  Взял её под мышку и пошёл себе, да не в ту сторону, куда я его вёл, а поперёк, в сторону лесопосадок.

Ну а я, значить, плетусь за ним и плачу: дяденька, говорю, отдай винтовку, расстреляют теперь меня!

— А он, гад, идёт, молчит, сопит себе, будто бы и меня рядом нет совсем…. Ну, думаю, кирдык мне теперь..., хоть самому в дезертиры подавайся..., -  и ветеран опять замолчал, видимо, заново переживая ту давнюю историю.

— Ну, Макарыч, не тяни давай! Чем дело- то закончилось?

— А знаешь, сынок, он, дезертир этот, вдруг повернулся ко мне и говорит: — стой здесь, щегол, пока я до посадок не дойду, там я винторез твой кину, а ты сможешь тогда дойти и забрать его. Но, если двинешься раньше, — пристрелю!

А до посадок – метров сто...

Ну, короче, на том и порешили...

Одним словом, упустил я тогда дезертира.

 

Вернулся в свою часть, трясусь от страха: а ну, как, бумажку потребуют из комендатуры о сдаче дезертира? Но командир спросил, только: — отвёл?

— Так точно! – Говорю. А у самого душа в пятках: вдруг с комендатурой свяжется, может, по рации?

Но, пронесло! Не до этого всем было: лагерь срочно сворачивали и на фронт всех отправляли, в Сталинград..., да..., где почти все и полегли..., и командир и политрук тот...

Вот тогда, сынок, и испугался я больше всего...

 

— А потом...  потом уже и не страшно, почти было, на войне-то… Знал, что скоро должны были убить, потому, что товарищи рядом умирали один за одним..., одна радость была, что успел-таки за папашку отомстить, какую-никакую толику фашистских захватчиков отправить на тот свет..., а за одного – эсэсмана, видать шишка крупная была – отдельную медаль дали, — с гордостью сказал старик.

Макарыч начал выбивать трубку о каблук башмака, а я ещё раз бросил взгляд на его лицо.

И мне показалось, что оно посветлело и, как бы, помолодело и морщины на нём не казались такими уж глубокими.

 

 

 

Сказка птицы Гамаюн

Андрей Кудряшов

 

Вошли двое, чертыхаясь и усиленно растирая лакированные лбы. Низок косячок, не по городским меркам делан. Не евро стандарт, к коему привыкли  городские.  Да и комплекции у обоих не колхозного телосложения: тела к труду не привычные, сладкой негой обласканные. Сразу видно на рыночных отношениях вскормлённые. Как вошли в избу так сразу и к столу.  Ложки свои достают, хозяйскими  брезгуют.

Сели. Сидят. Ждут.

Час сидят, лбы вспотевшие батистовыми платочками вытирают. Два сидят, глаза выпучив из-под бровей нахмуренных. Три часа проходит, а за ними ещё четверть. Время дремать пришло, как полагается, да  чтой-то не дремлется  на пустой желудок.  Тут дверь и отворяется, входит старичок.

— Здравствуйте гости дорогие! Кто вы и откуда? — спрашивает.

— МЫ ВЛАСТЬ твоя!  Волею народа и тобой ИЗБРАННАЯ! К тебе пришли — КОРМИ НАС! — Так и ошарашили, будто ледяной водой окатили. А сами голодными глазищами вращают. Зубами белёнными пощёлкивают. Ложками по столу так и постукивают.

Испугался на первых порах старичок, из горницы в сени выскочил. Отдышался, очухался, призадумался. Привидится же такое, и врагу не пожелаешь. Отворяет дверь, и в щелочку малую заглядывает. А эти двое на том же месте сидят, во все стороны пялятся.

Делать нечего. Не бежать же из собственного дома. Пошёл старик на двор, наколол дров, печь растопил. Накопал картошки, чугунок в печь посадил. Закипело варево, зашкворчало сало. Накрыл дед стол скатертью. Ухватом чугунок на стол поставил, яичницу в сковороде придвинул. И усевшись на край скамейки, самокруточку закручивает, гостей разглядывает.

Те сидят, щёки надули зенки выкатив.

— Угощайтесь, гости дорогие! — дед спохватился — скатёрочку на краю поправил.

Посмотрели гости дорогие на угощение. Удивились столу деревенскому. Это какое-то недоразумение! Это к собственной власти пренебрежение!

— Да как ты смеешь, старик, проявлять к нам такое неуважение! Мы тебе что, — собаки безродные? Что ты нам голышей в ведре на стол ставишь! — заревели гости дорогие.

— Мы, из кожи вон лезем. Думы за тебя Думаем. О твоём достатке печёмся. Живи только, да радуйся! Делать ничего не надо, только работай, да нас корми! — а сами-то хаить-хают, а сало уплетают. Всё уплели, ничего не оставили, даже крошки со скатерти слизали. Насытили желудки свои ненасытные, к себе старика подзывают.

— Сказывай, кто ты?  Какого роду, племени?  Чем живёшь?

Приблизился к ним старик.  Отвечает:

— Такого то отца и такой то матери сын. Окрестных мест уроженец. Живу на земле своей, данной мне богом, с неё и питаюсь.

— Ну, вот что, старик, возрадуйся! Наконец-то пришла к тебе — Цивилизация! Плати и пользуйся.

— Да у меня и нету ничего, окромя огорода и дома со скотиной — пожимает дед плечами.

— На нет и суда нет. Дело решённое. Кто больше заплатит того и хозяйство — стукнул кулаком по столу один из гостей. Чугунок даже со стола соскочил, еле успел старик его подхватить. Другой гость извлёк из карманов бездонных, мошну огроменную с бумажками не виданными, все цвета змия зелёного. Недолго старик лицезрел  это чудо, лишь пока плыло оно из кармана одного в карман другого.

— Дело решённое, Аукцион завершён! — громкий окрик и удар по столу кулаком.

— Попрошу освободить помещение!

— А как же Я?! — только и вымолвил старик. — Как мне быть!

— Мы тебе пенсию назначим. Вон, видишь коврик при дверях, так, то тебе, вместе с веником. Да со стола не забудь смести, глянь, сколько осталось, то всё твоё, — на доживание.

Вышел старик на двор, огляделся вокруг, попрощался с хозяйством своим, кровью и потом нажитым. Достал суму дорожную и, вложив инструмент  трудовой, вернулся к дому. Черенком от лопаты, подпёр дверь в горницу, обложил соломкою пшеничной уже не свой дом и чиркнул спичкой.

Только лишь за околицей обернулся, разглядел багровые отблески, распространившиеся  по всему горизонту  в надвигающихся  тучах.  Но не было это похоже на вечернюю зарю.

 

Напряжение природы переживало свой апогей и готовилось  пролиться грозовым дождём и смыть тягостную  духоту прошедшего дня.  Воздух томился в ожидании прохлады. Над просёлочной дорогой, словно черные молнии мелькали ласточки,  рассекая  толпившуюся над луговиной мошкару. Притаившийся, за верхушками  сосен и берёз, ветер ожидал своего выхода, когда развернёт он вовсю  ширь свои плечи и выйдет погулять по земле матушке.

День угасал, готовясь уступить место новому дню.

Рейтинг: +3 Голосов: 5 156 просмотров
Комментарии (17)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика