1-й поединок 2-й тур 4-я группа

21 августа 2019 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

Гордость

Андрей Ланкинен

 

Темнело медленно, но неотвратимо. Уже не осень, но все-таки еще не зима… Становилось по-настоящему холодно. Кругом пахло мокрыми заиндевелыми желудями, сгнившими грибами, подмороженным листом брусники и перепревшей хвоей. Все вокруг обволакивал мягкими полутонами запах отцветшего лилового вереска, утомившегося от летнего зноя и теперь ожидавшего долгожданных морозов. В кронах старых черных деревьев перекрикивались, будто обмениваясь тревожными новостями, взлохмаченные мокрые вороны, передавая беспричинное волнение и тревогу всему вокруг глухими отрывистыми криками. То и дело сновали взад-вперед по стволам сосен ловкие белки, ещё сытые, игривые, беззаботные.

В уже вошедшим в позднюю осень парке прогуливалась дама с огромной породистой овчаркой. Они медленно и торжественно, почти царственно, перемещались вдоль аллеи, как два роскошных круизных лайнера, равнодушно и бесстрастно собирая урожай восторженных взглядов и комментариев случайных прохожих. Дама была изысканно и дорого одета, пес — породен и безупречен в кожаном ошейнике с золотыми шипами. Они олицетворяли собой, желая того или нет, привычку к безусловному вниманию общества, благополучие и процветание, равнодушие и безучастность к неуспеху и всяким другим неприятным жизненным подробностям. Пес — по наивности и привязанности к хозяевам, к их образу жизни, а дама — так, по недоразумению случившейся в ее жизни экономической несуразности и нелепости — быть просто богатой.

Вдруг, ни с того ни с сего, так — по щелчку пальцев в тишине, из плоской обыденной реальности, как смутное видение, из темноты парка, навстречу им возник даже не образ, а расплывчатый размытый карандашный набросок, какая-то графитовая серая пыль, размазанная по желтой бумаге, — старичок мухоморного вида в бесформенной кривой фетровой шляпе неопределенного цвета, нелепом пальто-балахоне с кое-где оторванными пуговицами. На поводке он вел малюсенького, тонкого, будто бы сделанного из горчичного, чуть ли не рассыпающегося на ходу пергамента, пса неизвестной миру породы — “двор-терьера”, как говорят в народе.

Собака недоверчиво озиралась по сторонам – один ласковый, полный любви глаз – на хозяина, второй — строгий и недоверчивый — на овчарку и даму.

Пес дрожал от ветра и страдал от ранней стужи. Он, размером с милую сумочку фирмы "Louis Vuitton" владельцы овчарки, был “при исполнении” и, кажется, только это и удерживало его от падения при жестких порывах ветра — он едва стоял на тонких спичечных лапах.

Его хозяин, погруженный в мысли о грустных и неисправимых старческих обстоятельствах: пустой квартире с противным запахом лекарств, скисшем позавчерашнем молоке, чёрствой булке, онемевшем телефоне, о том, что все прошло, все кануло безвозвратно, и плохое, и хорошее, великое и ничтожное, трагическое и смешное, о том, что его мир больше никогда не возгорится безрассудной страстью, ни привлечет притягательной сладостью греха, ни возвысит, ни унизит, ни бросит лицом в грязь, и скоро все для него превратиться в жестяной бесконечный жёлоб темной аллеи, ведущий в никуда, за горизонт, не знающий предела, где уже не просят пощады и не отпускают грехов. Беспрестанно кашляя, он щурился из-под запотевших от измороси маленьких черных очков. Он постоянно доставал огромный бесцветный, линялый, застиранный платок и вытирал нос и то и дело поправлял загнутое порывом ветра то одно, то другое ухо собаки.

Дама с овчаркой несколько рассеянно, как уставший от исследования жуков энтомолог, приостановилась, и жеманно, как светская львица, оглядела, словно через старинный лорнет, эту пару — тощую собаку и плюгавого пожилого человека.

И, обнаружив смятение и тревогу в глазах старика, воскликнула тоном чудовищного великодушного превосходства:

— Не бойтесь, мой — не кусит!

Старик внимательно и изучающе посмотрел на нее, на овчарку и гордо и спокойно ответствовал, подтягивая на короткий поводок, поближе к своим рваным, забрызганным желтой осенней слякотью башмакам, трясущуюся от холода крошку:

 

“Madam,

Ваш-то — нет,

А вот мой — может! “

 

Тёмные силуэты пожилого мужчины и семенящего рядом дворового терьера — два бедных, никому не нужных сердца несуществующих друг без друга — величественно и неспешно удалились в пределы осеннего парка, и лишь шорох листвы запечатлел на мгновенье в холодном густом воздухе отзвуки тяжёлой поступи старика и маленьких невесомых отпечатков кожаных собачьих лапок.

Последним летним лакомством для птиц в напоминание о скорой беспощадной зиме ещё пестрели остатки сморщенных от заморозков капли рябиновых ягод.

 

 

 

Художник

Светлана Мак

 

В одном городе жил художник. Сколько он себя помнил, он любил рисовать. Кисточка и краски заменяли ему в детстве все игрушки. Да вот беда, всё, что он рисовал, не нравилось окружающим его людям. Его картины не были похожи на другие, он видел мир не так, как остальные, что и выражалось в его работах. Давно уже художник стал взрослым, нарисовал много картин, но эти картины никто не покупал, только заказывали у него разные вывески, надписи над домами и узоры на заборах.

Тёмные мысли стали посещать художника, закрадываясь сначала тихо-тихо, а потом зазвучали всё более, набирая свою силу. Они убеждали его, что он трудится напрасно, что никто и никогда не оценит его по достоинству. Тёмные мысли бывают от тёмных сил, но художник не знал этого и, приняв их за свои, впал в уныние. В его картинах начали проявляться густые тени, постепенно они заполонили собой всё пространство и, со стороны казалось, что с полотен смотрит сама мгла. Это, разумеется, не делало картины лучше, а пугало так, что теперь художника даже заборы красить перестали приглашать, боялись, что он даже дерево заразит своим унынием, и красочный забор превратится в мрачный частокол.

Происходящее, ещё больше разуверило художника в собственных способностях. Однажды, придя на берег мелкой речушки, бегущей за городом, он бросил в неё свой холст и краски. Его рука уже тянулась, чтобы выбросить кисти, последнее, что у него осталось, как вдруг среди толщи тьмы, поселившейся у него в голове, колокольчиком прозвучало: «Не смей!» Художник резко отдёрнул руку, кисти упали на траву, рассыпавшись на две стороны, образовав собой два крыла. «Как крылья Ангела», — подумал он и тут же осознал разницу между своей мыслью, и пришедшей из вне.

— Кто это со мной разговаривает? Если это ты, Ангел, то зачем мне стараться, если мои работы никто не ценит? Зачем, если они никому не нужны? – спросил он уже вслух.

В мыслях, разгоняя мрак, пронеслись светлой волной то ли слова, то ли образы, но художнику вдруг стало понятно, что то, что требуется его сердцу не может быть лишним на этой земле, даже, если оно ещё и не понято остальными. Он решил не отступать от своего влечения, от того, что наполняло радостью его сердце.

Насвистывая весёлую мелодию, поблагодарив Ангельское существо, пославшее ему светлые мысли, художник подобрал свои кисти и отправился за новым холстом и красками. А на следующий день он нарисовал самую светлую из картин, которые когда-либо у него были. Он вложил туда все цвета радуги, всю свою фантазию, картина играла и переливалась, празднуя жизнь во всём её великолепии.

Людям пришлось по душе новое творение художника. Они стали заказывать у него картины одну за другой, даже очередь образовалась. Но, несмотря на это, в промежутках между картинами, художник с удовольствием раскрашивал заборы города в бирюзовый цвет, рисуя на них крылья Ангела. Он оставлял напоминания разуверившимся в себе людям, что есть кто-то, кто верит в нас, даже если мы сами иногда перестаём верить в себя.

Рейтинг: +3 Голосов: 3 113 просмотров
Комментарии (14)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика