1-й поединок 1-й тур 1-я группа

9 октября 2019 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

Глухомань

Гузель

 

После вечерней поверки военнопленных развели по баракам. Отто Шульц присел на деревянные нары, стянул тонкие трикотажные перчатки и стал дуть на одеревеневшие от холода пальцы. Русская зима не щадила пленных немецких солдат. Отто достал из-под подкладки шинели маленькую фотографию матери. Жива ли ещё? Он был её единственным сыном, отец Шульца погиб во время обвала в шахте, а фрау Марта больше не вышла замуж, посвятила себя воспитанию сына.

Когда Гитлер начал войну с Советским Союзом, Отто учился на первом курсе университета. Отправляясь на фронт, юноша наивно полагал, что действует в интересах великого рейха и несёт славянским народам освобождение от большевистского ига. Фронт перевернул его сознание. Он увидел, как «угнетённый советами народ», отчаянно сражается за каждый клочок родной земли.

В сорок четвёртом Шульц был легко ранен и попал в плен. Так он очутился в Сибири, в лагере для военнопленных. Желая выжить, он каждый вечер мысленно разговаривал с матерью, перебирал в памяти события своей жизни. Что он видел? В свои двадцать два года Отто ни разу не целовал девушку. Неужели ему суждено погибнуть здесь среди этой сибирской глухомани? Выживет ли он, обнимет ли снова свою маму, ощутит ли вкус свежеиспеченных булочек из пекарни Генри Миллера? Шульц не знал ответа на свои вопросы. Юноша свернулся в клубок, пытаясь согреться, и забылся тяжелым сном…

После скудного завтрака началась утренняя поверка. Несколько военнопленных, в числе которых был Отто, отправили на работу на лесоповал. Валили огромные ели, потом обрубали сучки. Работа была тяжелая. Погода портилась, начинался буран. Шульц с трудом передвигал ноги, его знобило в тоненькой солдатской шинели и рваных трикотажных перчатках. На мгновенье потемнело в глазах, и он не заметил падающего на него дерева.

— Егоров, собирай немчуру, буран разыгрался.

— Шнель гебаут! Шнель, фашисты проклятые!

— Товарищ капитан, одного не хватает!

— Ищи, Егоров, ищи. Далеко не мог уйти. Идти ему некуда, зверь задерёт.

— Кажись, придавило его. Что делать будем?

— Живой?

— Откинулся, не шевелится.

— Оставь его. Никуда теперь не денется. Заактируем в лагере.

— Шнель, гады, шнель!

 

-Отто, сынок, очнись! Иди за мной! Вставай! – Отто с трудом разлепил глаза, его ослепило от белого, режущего света, — Неужели всё кончилось? Нет…там не идёт снег и, наверное, не так холодно.

Шульц попробовал пошевелить руками и ногами. Это чудо, что он ещё не замёрз. Немец с трудом выбрался из-под дерева. Он понял, что его приняли за мёртвого и бросили здесь. Он не знал, в какую сторону, и пошёл вперед, скрывшись в густой снежной пелене.

 

Мария проснулась рано. Растопила печь, вскипятила воды, разогрела вчерашней похлёбки. Она с трудом открыла дверь, которую за ночь наполовину завалило снегом. Метель мела всю ночь. Расчистив двор, женщина взяла в сарае лыжи и ружьё, и пошла проверять силки.

Почти год Мария жила одна в глухой тайге. После смерти родителей её сюда привёз дед Матвей, который со своей семьёй ушёл в тайгу, не сумев принять новой жизни.

Не мог Матвей видеть поруганных церквей и стремительно рушащейся на его глазах устоявшейся веками жизни. Когда-то, ещё в царские времена, отец Матвея по приказу заводчика Демидова искал в тайге золото, рабочие построили в лесу на берегу небольшой речушки заимку, но жилы здесь не оказалось, о заимке забыли. Матвей был как-то с отцом на заимке и хорошо знал, что добираться сюда нужно через болотную топь и перевал. Именно сюда он и убежал от новой власти. К зиме с сыновьями срубили новый пятистенок, баню, сарай. Летом собирали и заготавливали грибы, травы, черёмуху, сушили рыбу, коптили мясо, осенью — морошку, клюкву, кедровый орех. Зимой промышляли охотой. Несколько раз в год он наведывался в Воздвиженское к старшему сыну, пополнял запасы охотничьих патронов, керосина и спичек, приносил из тайги шкурки пушного зверя.

Антон с отцом в тайгу не ушёл. Он жил со своей женой Дарьей и внучкой Марией в селе, работал в охотничьей артели. В последний раз Матвей видел сына в тридцать пятом году. К его следующему приходу Антона и его жену арестовали. Внучку Марию дед нашёл в соседней деревне, куда девочку за несколько дней до ареста, родители отпустили погостить к сестре Дарьи.

Больше Матвей из тайги не выходил. Через три года схоронил жену. Ещё через год медведь задрал среднего сына, а младший Алёшка умер от укуса болотной гадюки. Так Маша осталась одна с дедом.

Матвей приучал девочку жить в лесу, охотиться, ставить силки, заготавливать дрова. В тайге внучка окрепла, превратилась в высокую статную девушку. Старик чувствовал, что силы покидают его. Как-то он показал девушке дорогу в деревню, и перед смертью рассказал о том, что случилось с её родителями. После смерти деда Мария осталась в таёжной глухомани с единственным родным существом – огромным псом по кличке Абай.

Она не искала встреч с людьми и не выходила из тайги, ничего не знала о жизни в Воздвиженском, о войне. Она жила предначертанной ей жизнью и не роптала на судьбу.

Мария сложила в заплечный мешок зайцев, попавших в силки. Пора было возвращаться. Зимой темнело рано. Внезапно Абай залаял и метнулся к сугробу. Женщина сняла с плеча ружьё. Патроны она берегла, без надобности не стреляла. Пёс начал рыть сугроб лапами. Мария подошла поближе. Под снегом, прислонившись к ели, сидел человек.

Мария потрогала его. Мужчина был ещё жив.

-Погоди, Абай. Молодец, учуял, старичок.

Пес прислушался и притих. Девушка обрубила несколько больших еловых лап, перевязала их веревкой, и, положив на них незнакомца, как на санях, поволокла его домой.

Взвалив свою находку на плечи, затащила в избу, с трудом стянула примёрзшую шинель и солдатские ботинки, размотала несколько слоев вонючих старых портянок. Достала с полки гусиный жир и начала растирать руки и ноги мужчины. Он в себя не приходил. Грудь его она растёрла барсучьим салом, укутала его в пуховый платок, навалила сверху дедов тулуп. Потом растопила жарко печь. Освежевала в сарае добычу, спустила заячьи тушки в погреб. Поставила в большие чугуны кипятить воду, сварила бульон из свежей зайчатины и заварила сушёной малины с травами.

Незнакомец стонал и бредил. Мария из ложечки поила его отваром трав, он метался, тело его горело. Женщина налила в миску фруктового уксуса, развела кипяченой водой и стала обтирать больного. Потом долго молилась перед старинной иконой в углу и снова обтирала больного уксусом. К утру жар начал спадать, но незнакомец всё ещё не приходил в себя.

Две недели Мария боролась за жизнь незнакомца. Очнувшись, он попросил пить. Девушка не понимала, о чём он говорит. Она по-прежнему натирала его барсучьим жиром и отпаивала бульоном и отварами трав. Мужчина послушно лечился.

— Я – Мария. А как зовут тебя, болезный?

— Отто.

— Иноземец, видать.

— Как же ты в тайге оказался?

Шульц улыбался своей спасительнице и что-то ей говорил.

Когда Отто немного набрался сил, Мария истопила баню и отправила его мыться, сунув в руки бритву деда Матвея, самодельный брусок мыла, чистые портки и рубаху.

Отто с наслаждением мылся. Казалось, хотел смыть с себя всю грязь войны, плена.

Когда Шульц вернулся из бани, Мария его не узнала. Из косматого исхудавшего больного, превратился в молодого светловолосого мужчину. Женщина улыбнулась: тощий немец выглядел комично в огромной рубахе деда Матвея. Она протянула ему козьего молока, он пил, придерживая портки, чтоб не свалились.

 

К лету немец научился немого говорить по-русски. Мария ходила на охоту, он готовил дрова, доил козу, ловил рыбу. Вместе они косили траву, сушили и таскали сено.

Жара стояла невыносимой. К полудню сметали два стожка.

— Нужно передохнуть, Отто. Возьми в узелке крынку с молоком. Я пойду к озеру.

Озёрная вода, как парное молоко. Мария доплыла до середины озера, легла на спину. Облака лёгкие, словно пёрышки зимней гагары, плыли по небу, отражаясь в спокойной глади озера.

Девушка вышла на берег и тут заметила Отто. Он смотрел на неё, не отрываясь. Мария застыла, прижав к обнажённой груди ситцевую кофточку.

Немец подошёл к ней и робко коснулся тонкими длинными пальцами её щеки…

Они лежали на лугу, среди нескошенной травы, среди ромашек и ярко-розовых зарослей иван-чая, а июльское небо над головой было пронзительно голубым…

 

Весной Мария родила сына. Она назвала ребёнка Игнатом. Отто был счастлив, он держал на руках маленький, пищащий сверток и улыбался. Странная все-таки штука жизнь, еще недавно он не мог бы поверить в то, что здесь, за тысячи километров от родной Германии, в русской глухомани, он найдет свою первую любовь и впервые возьмет на руки своего сына.

Мария была еще слаба после родов и не могла оставить ребенка. Отто взял в сарае ведро, садок и решил отправиться на реку, наудить свежей рыбы.Ставить силки на зайцев он так и не научился.

— Я скоро, майн либе…

— Отто, у нас еще есть зайчатина, не ходи, опасно сейчас на воде, с утра подтаяло, лед непрочный.

— Я осторожно…

После ухода Отто, Мария покормила сына и задремала. Малыш был беспокойным и ночью не дал ей отдохнуть.

Она проснулась от лая Абая, который скреб лапами дверь. Женщина оделась и вышла на улицу. Пес лаял и рвался в сторону озера.

Мария нашла на берегу, неподалеку от разлома свое ведро и на краю огромной полыньи рукавицу Отто. Абай, заглушая рыдания Марии, протяжно выл на берегу.

 

Летом из леса на окраину села Воздвиженского вышла женщина с ребенком на руках и большой котомкой за плечами. Рядом с ней бежал огромный старый пес. Она остановилась ненадолго и тихо сказала:

— Вот мы и вернулись к людям, сынок.

 

 

 

Крестик

Александр Паршин

 

Избранного воина Христова и мученика предивного, поборника святыя веры православныя, Российскою землею рожденного и в земли Кавказстей возсиявшего, святаго мученика Евгения Нового, похвальными песньми почтим. Ты же, угодниче Божий, яко предстояй пред престолом Царя Славы, от всяких нас бед свободи, с любовию и благодарением зовущих ти:

Радуйся, святый и преславный мучиниче Евгение, скорый помощниче и молитвенниче о душах наших!

 

Прапорщик окинул взглядом казарму и пробурчал:

— Трусов, сегодня в ночь на «каэрпэ».

— С кем? – не вставая с кровати, ухмыльнулся сержант.

— Возьмёшь новичков: Родионова, Железнова и Яковлева.

— Ты, что, Коля, с ума сошёл? С новичками на этот пост?

— Так, сержант Трусов, — голос прапорщика стал официальным. – Приказываю вам сегодня тринадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто шестого года заступить в наряд на «каэрпэ».

— Ну, ты даёшь! – рассмеялся сержант.

— Андрей, кончай придуряться, — сменил тон прапорщик. – Я, что ли это придумал? Ротный приказал.

— Да, понял я, — он повернулся к сидящим солдатам и крикнул. — Родионов, Железнов, Яковлев, вам всё понятно?

— Понятно, — буркнул в ответ Игорь Яковлев.

— Не слышу энтузиазма в голосе, — рассмеялся их старший товарищ по оружию.

 

Скоро в караул. Чем перед караулом занимаются солдаты? Письма домой пишут, чтобы время скоротать:

«Мама, я не просто солдат, я – пограничник!

Солдат задумался, покусывая кончик ручки: «Нет, вряд ли такая фраза успокоит маму». И продолжил:

Помнишь, ты рассказывала, что в ночь, когда я родился, яркая звезда скатилась по небу и исчезла. Это действительно, к счастью».

— Кому пишешь? – спросил подошедший Железнов.

— Родителям, — улыбнулся Женя Родионов. — Мать всё беспокоится.

— Год почти прошёл, — подсел к ним Игорь. – Осенью на «дембель» будем собираться.

 

«Каэрпэ», контрольно-регистрационный пункт, находился на дороге, по которой чеченские боевики иногда перевозили оружие, боеприпасы и пленных. Он представлял собой обыкновенную будку – без света, без связи, без какой-либо огневой поддержки.

Их выгрузили, забрали бойцов старого наряда, и машина уехала, оставив одних во мраке сгущающихся сумерек. Лишь костер, словно вечный огонь, пылающий в бочке с соляркой, освещал караулку и шлагбаум, который, при желании, можно снести даже легковым автомобилем.

— Да, вот это караул! – покачал головой Игорь, когда все зашли в будку. – Даже света нет.

— Железнов, Яковлев – на пост, — пропустив фразу мимо ушей, приказал сержант. – Оружие применять лишь в самом крайнем случае и после предупредительного выстрела вверх.

— Андрей, нас уже все отцы-командиры об этом предупредили, ты один остался.

— Хватит базарить – быстро на пост!

Он проводил своих подчиненных взглядом до шлагбаума, осмотрел заснеженную дорогу, уходящую в горы. Подняв глаза, полюбовался мрачными в вечернем свете вершинами и, улыбнувшись, приказал:

— Родионов, завари чаёк! Там где-то керосиновая лампа. Погода не морозная, будем через час меняться.

Женя потрогал чайник, слегка поднял его:

— Он горячий и полный.

— Старый наряд о нас позаботился. Доставай паёк, поужинаем не торопясь, — он резко глянул в окно. – Кого-то остановили… Похоже крестьяне… Боевики на старых «Нивах» не ездят.

Тут Евгений достал штык-нож и стал колдовать над табуреткой.

— Что ты там делаешь? – удивленно спросил сержант.

— Табуретка совсем развалилась. Сейчас починю.

— Здорово у тебя получается, — залюбовался работой Андрей. – Ты что плотник?

— У меня отец и столяр, и плотник, и мебельщик, — улыбнулся Женя, с удовольствием продолжая ремонт этого несложного предмета мебели. – И сам я до армии почти три года на мебельной фабрике работал.

— Ты с какого года-то?

— С семьдесят седьмого. В мае девятнадцать исполнится. Я после девятого на фабрику пошел. У нас в Курилово только начальная школа.

— Курилово – это где?

— Подольск – слыхал?

— Под Москвой что ли?

— Да. С Курского вокзала на электричке можно за час добраться.

— Женя, ты в Бога веришь? – вдруг переменил тему разговора сержант, увидев на шее парня крестик на прочной верёвке.

— Верю. Когда мне одиннадцать лет исполнилось, бабушка надела мне крестик и сказала, чтобы никогда не снимал. Один раз пришлось снять, когда цепочка порвалась. После этого я его на шнур продел. Так надёжней, никогда не порвётся и не развяжется. Крестик я теперь до самой смерти не сниму.

— Завидую тебе, — серьёзно произнёс Андрей. – Ты хоть во что-то веришь. У нас в России уже никто ни во что не верит. Здесь – война, на гражданке – рэкет. Ладно, давай порубаем, и на пост.

 

Час ночи. На дороге мрачные тени от костра, и такие же мрачные горы, уходящие вершинами в небо.

Сержант Трусов и рядовой Родионов подошли к шлагбауму. За пять часов дежурства ничего стоящего внимания не произошло.

— Холодрыга! – поёжился Андрей, подставляя спину костру.

— Кажется, машина, — Евгений стал вглядываться в темноту. – Вроде «скорая помощь».

— Всё равно тормознём. Мало ли что? – сержант Трусов вышел за шлагбаум.

Машина остановилась. Андрей подошел к передней двери, но толком разглядеть ничего не успел. Средняя дверь резко распахнулась, и выскочивший оттуда чеченец, ударил его прикладом по голове. Следом как черти из табакерки стали выскакивать боевики. Двое бросились к караулке. Короткая автоматная очередь в воздух остановила всех.

— Стоять! – раздался твёрдый голос Родионова. — Стреляю на поражение!

И тут из машины вылез военный в генеральской форме.

— Ты что, солдат, с ума сошёл, — крикнул он грозным голосом. – Перед тобой бригадный генерал Чеченской Республики Ичкерия.

Женя опустил автомат, удивлённо вглядываясь в незнакомую форму военного. Удар по голове… Темнота…

 

Тело окоченело от холода, в голове шум. Рядовой Родионов открыл глаза. Темнота. Кто-то рядом застонал и вскрикнул от боли.

— Игорь, ты? – спросил Женя, слегка толкнув в бок лежащего рядом товарища.

— Я-я! – сдавленно отозвался тот. – Зубы, гады, выбили… Боль дикая, до тошноты...

Глаза понемногу привыкали к темноте, и они увидели, лежащего рядом Железнова.

— Сашка, живой? — Игорь потряс друга за плечи, тот, приподнявшись, кивнул.

Сержант неподвижно лежал в стороне. Евгений с трудом приподнялся. Тело, которого вначале не чувствовал вовсе, на каждое движение отзывалось противной ноющей болью.

Он уже хорошо различал в потемках: огромный, расплывшийся в отеке, сизо-багровый синяк сделал лицо их командира неузнаваемым.

Все бросились к нему, с тревогой вглядываясь в мертвенно бледное с бурыми следами потеков запекшейся крови лицо друга. На какое-то мгновение Жене показалось, что тот не дышит, и стал тормошить командира, пытаясь привести в чувство.

— Андрей, Андрей! Андрюха, ты живой!

— У-у-у, — стон в ответ, затем глаза медленно открылись. – Где мы?

— У чеченов, наверно, — Игорь ухмыльнулся. — На госпиталь не очень похоже.

— Что произошло-то? Помню приклад автомата перед глазами… И всё.

— Вы на пост ушли. Мы чай новый заварили. Только сели и тут эта «скорая помощь». О-о-о! – Игорь схватился за челюсть, но всё же продолжил. — Затем выстрелы. Мы автоматы схватили… Я первым выбежал и тут удар. Успел среагировать. Упал от толчка. Сашка выбегает и чечену кулаком в пасть. Тот отлетает, другой его с ног сшибает. Ну, я выскакиваю и ногой ему по башке. И тут меня прикладом по лицу.

— Я успел ещё кому-то «репу» разбить, — вставил Александр. – Затем другие набежали, с ног сбили и запинали. Похоже, все ребра переломали.

Они были мальчишками и, конечно же, на «гражданке» участвовали в драках. И сейчас, вспоминая случившееся, пока не осознавали, что это война, и жизни их висят на волоске.

 

Когда в зарешеченное оконце наверху заглянуло утро, раздался скрежет открываемой двери.

— Вышли, быстро!

Двое бородатых боевиков с автоматами вытолкали ребят из подвала.

Заснеженные горы. Несколько жилищ притулившихся к склону. Их вывели на какой-то двор. Из дома вышел тот самый военный в генеральской форме.

— Я бригадный генерал Чеченской Республики Ичкерия Руслан Хайхороев.

— Что-то мы о такой республике не слыхали, — усмехнулся Андрей.

И тут же удар прикладом по спине.

— Предлагаю вам принять ислам и воевать в наших рядах против неверных, — продолжал «генерал».

Размеренно вышагивая перед пленниками, он с презрением смотрел на российских воинов. И вдруг его лицо исказилось злобой.

— Это что такое? – «генерал» ткнул пальцем в крестик на груди солдата.

— Крест православный, — Женя смело взглянул в глаза чеченского командира.

— Сними и брось под ноги.

— Не по твоей воле я его надел и не по твоей сниму.

Удар по лицу отбросил солдата назад, но он устоял. Вытер кровь, полившуюся из разбитой губы, и встал рядом со своими товарищами.

— Ничего, нам спешить некуда. Мы здесь навсегда, — Хайхороев усмехнулся и снова ткнул пальцем Евгению в грудь. – А ты свой крест сам снимешь с груди и растопчешь. Это я тебе обещаю.

Он махнул рукой и озверевшие боевики, повалив ребят на землю, стали избивать ногами.

— Смотрите, до смерти не забейте, — буркнул «генерал», направляясь в дом.

 

— Погибнем мы здесь, — с горечью в голосе прошептал Игорь.

Женя оглядел подвал, остановил взгляд на зарешеченном окошечке вверху, из которого лился свет заходящего солнца, и как бы про себя произнёс:

— А окно-то широкое. Вполне можно через него пролезть, — он посмотрел на друзей. – Санёк, ты меня удержишь?

— Давай попробуем, — загорелся идеей Железнов. Он встал, закусив губы, потер ушибленную руку. – Андрей, Игорь, помогайте!

Евгений схватился за решётку, подёргал.

— Шатается. Найдите, что-нибудь твердое.

— Вот камень острый, — протянул ему Андрей. – Попробуй!

— Сойдёт.

Он долго расковыривал деревянный потолок и расшатывал решётку, пока у Александра хватало сил держать его. Отдохнули. Продолжили.

Солнце уже село, и в окошко виден лишь кусочек серого неба. Ребята, сменяя друг друга, поддерживали Евгения, а он ковырял и ковырял камнем потолок, расшатывая решетку. Всю ночь — до мозолей, кровоточащих порезов на ладонях и пальцах.

И, о радость, под утро решётка поддалась и, сдвинув её, Женя выкарабкался наверх.

Через некоторое время заскрежетал запор… и в подвал ворвались чеченцы. Ударами прикладов вытолкали ребят во двор. Женя Родионов, весь окровавленный, лежал на покрытой изморозью земле.

Вышел «генерал», брезгливо пнул Женьку носком сапога. Солдат кривясь от боли встал.

— Не передумал крестик свой снять?

— Нет.

 

«Сними крестик… Сними крестик… Сними крестик»

«Тепло… Наверно, утро. – Женя открыл глаза. – Утро… Сколько я вишу на этой «дыбе»? Тело не чувствую… Может, его совсем нет?»

Глаза невольно опустились вниз. Тело было на месте, как и трёхпудовый мешок с песком, привязанный к ногам. Лишь кожа чувствует солнечное тепло, мышцы окоченели. Затем посмотрел на небо, на фоне которого крестом чернели его привязанные руки со сломанными пальцами.

«Сколько мы в плену? Три месяца… Лето уже… А какое сегодня число? Ведь у меня день рождения… У Андрея спрошу, он считает…»

Появились чеченские мальчишки, один показал на весившего на «дыбе» пленного. Тут же другой прочертил черту и те стали камнями попадать в него. Камни врезаются в тело, но боли не чувствовалось… давно не чувствовалось. Хотелось крикнуть:

«Ведь не по своей воле мы пришли сюда. Нас прислали. Зачем? Мы и сами не знаем. Что вы делаете, пацаны?»

А те попадали и попадали в него камнями, а он терпел, а он страдал. За тех, кто развязал эту войну, кто послал их, таких же мальчишек, но немного постарше. Заставил убивать родственников этих пацанов, и те возненавидели его. Те, кто послал, сейчас сидели в своих шикарных кабинетах и никакого им дела до Женьки, висящего под градом камней на «дыбе» и искупающих их вину перед чеченским народом.

Из подъехавшей машины вышел Хайхороев, и пацаны разбежались.

— Снимите! – приказал тот, торопливо заходя в дом.

Евгения сняли и бросили в подвал.

— Женька! Женька!

Губами он почувствовал кружку с водой и стал жадно пить. Напился, на лице появилась слабая улыбка:

— Андрей, какое сегодня число?

— Двадцать третье мая.

— Сегодня праздник Вознесения Господня, — Женя вновь улыбнулся, — и у меня День рождения, девятнадцать лет исполнилось.

— С праздником, Женька! – чуть ли не хором воскликнули друзья.

И тут открылась дверь.

— Выходите, — приказал один из вошедших боевиков.

 

Их привели на зелёную поляну, пестреющую цветами. Лишь небольшой овражек портил прекрасную летнюю картину. К нему и подвели пленных.

Вскоре подъехала машина, из которой вылез бригадный генерал Ичкерии. Он подошел к российским воинам.

— Всё, герои, — с вымучено улыбкой произнёс Хайхороев. – Нет больше времени с вами возиться.

Вновь обвёл глазами ребят, что-то решая про себя. Остановил взгляд на Андрее Трусове:

— Ты у них старший. Отрекись от своей Родины, прими Ислам и своим подчиненным прикажи.

— Да, пошёл ты! – зло огрызнулся сержант.

Взмах руки «генерала», и выстрел в затылок. Андрей дёрнулся всем телом и упал.

— Ты?

Вновь взмах руки и падает Игорь Яковлев.

— Ты?

И Сашка Железнов.

— А вот теперь поговорим с тобой, — «генерал» Хайхороев подошёл к рядовому Родионову. – Сейчас ты снимаешь свой крест, бросаешь к моим ногам, принимаешь ислам и становишься моим воином.

— Нет.

— Через минуту он всё равно упадёт к моим ногам, но с твоей головой, — злость исказила лицо чеченца, повернулся к подчиненным и крикнул. – Нож!

Он смотрел в глаза русскому парню и не видел в них страха.

— Минута прошла, — Хайхороев поднёс к горлу парня кинжал, лицо исказила злость. – Безумец!

Острая сталь впилась в шею. Рука Жени дёрнулась и прижала крестик к груди…

 

Избранного воина Христова и мученика предивного, поборника святыя веры православныя, Российскою землею рожденного и в земли Кавказстей возсиявшего, святаго мученика Евгения Нового, похвальными песньми почтим. Ты же, угодниче Божий, яко предстояй пред престолом Царя Славы, от всяких нас бед свободи, с любовию и благодарением зовущих ти:

Радуйся, святый и преславный мучиниче Евгение, скорый помощниче и молитвенниче о душах наших!

Рейтинг: +3 Голосов: 3 108 просмотров
Комментарии (33)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика